Болван! Я был сущим болваном. Нет, я не напился. Во всяком случае, не с четырех наспех пропущенных кружек пива. Просто я поплыл от жары и жажды. Напряжение понемногу отпускало, и я подумал, что пора бы бармену еще раз заглянуть ко мне, и тут дверь снова открылась, и я увидел его.

Вернее, часть его корпуса. Бармена колотило.

– Выбирайтесь оттуда, проезжий. Выходите. – У него неудержимо дрожала нижняя губа, ткань брюк вздымалась, и было видно, как конвульсивно сокращаются мышцы, словно массирующие бедренную кость.

– Что?

– Вы это... выходите. Тут человек...

Человек не стал ждать, пока его мне представят. Он отпихнул бармена и протиснулся мимо него, появившись передо мной сам, и мое внимание сразу привлекла пушка, зажатая у него в кулаке. Она была большой и черной, с сероватыми головками пуль в барабане и со взведенным бойком курка. За поясом торчал еще один револьвер, и по выражению его лица было видно, что он только ищет повода пристрелить кого-то.

Он был явный псих. Чокнутый, как лунатик. И он был убийцей.

– Так вы не собираетесь выходить, мистер? – У него был высокий визгливый голос.

Я торопливо кивнул.

– Иду. Минуту.

Он отступил в сторону и дал мне пройти. Бармен следовал за мной по пятам.

Я так и не увидел, что там произошло, отчего он слетел с катушек. За спиной я услышал, как он что-то буркнул, а потом резко выругался. Рукоятка револьвера с отвратительным хрустом врезалась в череп бармена. Тот рухнул мне на спину, едва не сбив с ног, и с мясистым чмоканьем приложился физиономией об пол. Когда я обернулся, то увидел у себя под носом дуло револьвера. Толчком в спину меня двинули вперед. И я зашагал. Никуда не отклоняясь.

После моего ухода бар успел наполниться людьми. За одним из столиков в безмолвном ожидании сидели два человека, не обмениваясь ни словом. Они просто сидели. Еще один стоял у дверей с дробовиком в руках, то и дело поглядывая в окно.

Шериф сидел за другим столом. Под глазом у него набухал приличный синяк. Кэрол, закусив губу и с трудом сдерживая слезы, прижимала к его голове мокрую тряпку.

Я услышал, как парень с револьвером сказал:

– Он был в сортире, мистер Огер.

Огер был маленький и толстый. Улыбнувшись, он похвалил его:

– Ты толковый мальчик, Джейсон.

– Пожалуйста, не называйте меня Джейсоном, мистер Огер, – то ли пролепетал, то ли пропел он странным высоким голосом, и я так и не понял, просит он или просто говорит, этот парень с револьвером.

Улыбка на лице толстячка стала еще шире, и он, исполненный величия, наклонил голову.

– Прошу прощения, Курок. Я не должен был забывать.

– Все в порядке, мистер Огер.

Затем толстяк внимательно уставился на меня, и улыбка медленно сползла с его физиономии.

– А ты кто такой?

– Да просто проезжал мимо, приятель. Вот и все.

– Дайте мне его разговорить, мистер Огер, – суетился у меня за спиной любитель поиграть пушкой, и я напрягся, прикидывая, в какую сторону мне нырять в нужный момент.

Но прежде, чем до этого дошло дело, Огер сказал:

– Он говорит правду. Курок. Прислушайся к его акценту. Он не местный. – Огер снова уставился на меня: – У тебя есть машина?

– Нет. Я приехал на скором.

– Так почему ты не уехал на нем?

– Мне стало плохо, и я отстал от поезда.

– Ага.

Где-то громко тикали настенные часы, и было слышно, как похрустывает лед в морозильнике. Мимо бара прошли два человека, но никто не зашел внутрь, никто даже не заглянул.

Так прошло минут пять. Шериф открыл опухшие глаза. В них стояло какое-то скорбное выражение. Застонав, он приложил руку к синяку, наливающемуся густым синим цветом.

– Могу я еще раз намочить тряпку? – спросила Кэрол.

Огер просиял отеческим благоволением.

– Без сомнения, детка. Но всего лишь намочить тряпку – и ничего больше. – Теперь он улыбался кому-то, кто стоял у меня за спиной. – Если она вытащит пистолет... или вообще что-то опасное, пристрели ее... Курок.

– Будьте уверены, мистер Огер.

Я услышал, как он отступил в сторону и сделал пару шагов. Кэрол прошла через зал. Стражник держался у нее за спиной, и я понимал, что он ждет только повода, чтобы всадить ей пулю в затылок. В глазах шерифа, когда он смотрел, как его дочь провожают под дулом револьвера, застыла ярость, а на лице – ненависть бессилия.