– Почему?

– Потому, что я так же, как и ты, боюсь, что буду снова страдать.

– Я никогда перед ним не извинюсь. Никогда.

Она убрала руку с его плеча и вздохнула. Затем снова положила ее, теплую и мягкую, на его голую кожу.

– Рэнди, он так тебя любит.

Рэнди ничего не сказал, его глаза снова наполнились проклятыми слезами.

– Я знаю, ты не веришь, но это действительно так. И веришь ты или нет, но и ты любишь его. Поэтому ты так стремишься причинить ему боль.

Она помолчала. Он тоже молчал.

– Вам нужно поговорить как-нибудь… действительно поговорить, без крика и злобы. Рэнди, не откладывай этот разговор слишком далеко. Не надо, дорогой.

Бесс поцеловала его в плечо и тихо ушла.

Рэнди остался в своей комнате без окон, смахивая с глаз слезы. Он дотронулся до серебряной кнопки на своем плейере и отпустил руку. Представил себе, что он идет в дом отца, стучит в дверь и просто бросается в его объятия, обнимая так крепко, что у того трещат кости. Но как это можно сделать, когда тебе причинили такую боль?

На плейере была пленка, с которой он репетировал. Он встал на колено и заменил ее на рок-группу «Майкл энд Микэнике», быстро нашел ту песню, которую хотел послушать. Вперед, назад, снова вперед, а вот и пауза для оркестра между песнями. Он надел наушники, сел около барабанов, держа обе палочки в одной руке, ленясь ударить ими.

Начались слова:

Каждое поколение обвиняет предыдущее.

Эту песню написал кто-то после смерти своего отца. «При жизни». Горестная, щемящая песня.

И все их сокрушенные надежды собрались у твоей двери…

Я знаю, что я пленник того, что было дорого моему отцу.

Я знаю, что я заложник всех его надежд и страхов.

Я бы хотел, чтобы мог сказать это ему

При его жизни

Рэнди сидел и слушал этот жалобный призыв сына, который опоздал помириться с отцом. Он сидел с закрытыми глазами, палочки забыты в руке, из глаз по-прежнему текли слезы.

В этот вечер ансамбль играл в клубе «Зеленый свет». Рэнди был необычно спокоен, пока они усаживались. Он не обращал внимания на какофонию звуков, пока другие настраивали свои инструменты. Перед началом всегда возникали какие-то вопросы.

Когда свет был установлен, инструменты настроены, включен микрофон, ребята поставили гитары в стойки и пошли в бар. Все, кроме Пайка Ватсоиа, который остановился возле Рэнди, сидевшего у барабанов.

– Эй, Рэнди, ты что-то грустишь сегодня.

– Я буду в порядке, когда начнем играть.

– Что-то не получается? Ничего, со временем получится.

– Да нет, не то.

– Проблемы с девушкой?

– Какой девушкой?

– Тогда что-то дома?

– Да, можно, наверное, и так сказать.

– А-а… черт…

Пайк задумался, положив руки на свои костлявые бедра. Затем улыбнулся:

– Тебе что-то нужно, чтобы дух поднять?

– У меня есть.

– Что, та дрянь, которую ты куришь? Тут требуется кое-что получше.

Рэнди встал, чтобы идти в бар:

– Я этим не балуюсь, дружище.

– Как знаешь, мое дело – предложить, – засопел Пайк. – Эти палочки временами становятся слишком тяжелыми.

Рэнди выпил два пива, выкурил порцию марихуаны до того, как они начали выступление, но сегодня эта комбинация лишь утомила его и привела в полусонное состояние. Они играли для неугомонной публики, которая все время срывалась танцевать. После второго выступления он покурил еще, но марихуана в этот раз на него вовсе не действовала. Даже музыка сегодня не подняла Рэнди настроение. Палочки действительно казались очень тяжелыми. Во время третьего перерыва он пошел в мужской туалет, нашел там Пайка, который в одиночестве нюхал кокаин из крошечной пудреницы с помощью свернутого в трубочку доллара.

– Ты должен это попробовать, – усмехнулся Пайк. – Это снимет то, что тебя грызет.

– Ты думаешь?

Рэнди смотрел, как Пайк намочил палец, макнул его в пудреницу и втер порошок в десны.

– Сколько стоит?

– Ладно, в первый раз я угощаю. – Пайк протянул ему крошечный целлофановый пакетик с белым порошком.

Рэнди смотрел на него, испытывая искушение попробовать, чтобы не просто выбраться из своей депрессии, но сделать так назло матери и отцу. Пайк завлекательно помахивал пакетиком: