Он не смотрел телевизор. То, что происходило в сознании, захватывало гораздо сильнее, чем самый крутой блокбастер.

Земля боролась с Плоскостью и вытесняла ее. Зато Фома вытеснял Игоря Вадимовича. Тот пытался сопротивляться, но пугающе быстро сдавал позиции. Да и что московский бизнесмен мог противопоставить феодалу, доставшему бога? Хватку? Связи? Воспоминания о трудном пути к успеху? О неудачном браке с сексапильной стервой с разводом и дележом имущества? Показное православие? Респектабельность?

Все это осталось, но владел этим уже не Игорь Вадимович. Правда, феодала на самом деле звали точно так же…

С ума можно было сойти.

Игорь Вадимович не сошел с ума. Он даже выдержал навязанную ему беседу с психотерапевтом и не был уличен в раздвоении личности. Правда, у него осталось ощущение, будто вместо него разговор ведет феодал, беззастенчиво пользуясь его памятью, но он понимал, что так и надо. Кому охота в психушку? Да и воля человеку с клеймом тихого душевнобольного сулит не так уж много приятного.

Протест возник потом, наедине с собой, и как-то удивительно быстро сошел на нет. Игорь Вадимович грустно думал о том, что везде и всюду победу одерживает сильнейший. Фома одолевал. Что-то в нем было, какое-то изначальное преимущество… Быть может, умение переть напролом, до конца, без дрожи в коленях ставя на карту последний медяк и себя самого с потрохами?

А если так, то не лучше ли уступить? Ведь уступив, можно приобрести новое ценное качество. И, кстати, свое, личное никто не отнимет. Память – не отнимет точно. И уступка того и гляди обернется крупной выгодой…

На шестой день он считал себя уже Фомой, держа в памяти все, что было связано с его московским двойником, лишь постольку, поскольку не мог без этого обойтись. Про себя он называл свое состояние кессонной болезнью, последствием декомпрессии. Он слишком быстро всплыл из глубины. Но он все-таки всплыл.

Смутно вспоминалось: что-то происходило с ним. Что-то такое, чего нельзя было вынести, нечто выше сил и выше понимания. Он не успел дотянуться до черной коробочки. Навалилось нечто. Кричащая чернота. Мертвенно-белый вещественный ужас в центре чудовищной воронки, куда рушилось все и куда падал он сам. Целые миры рождались из ничего и, лопаясь, как мыльные пузыри, становились ничем. Визжало сминаемое пространство, и визг застывал, кристаллизуясь в уродливые сосульки.

А потом все кончилось, и он увидел над собой встревоженные незнакомые лица.

Неужели так просто?.. Стоило тащиться по мертвым пескам за тридевять земель! Выспать оружие для убийства Экспериментатора можно было и в родимом феоде. Почему это не пришло в голову? Обязательно надо было дойти до состояния, смахивающего на предсмертный бред?

Да, наверное.

Экспериментатор принял меры против разрушения Плоскости. Второй раз ядерную бомбу, пожалуй, не удалось бы и выспать. Почему он не принял мер, запрещающих создание оружия против себя самого? Вообразил, что подопытные крысы на это не способны, потому что не в силах персонифицировать своего мучителя?

Теперь-то, надо думать, принял меры…

Плоскость осталась лишь в снах. С печальным шелестом сыпался с дюн песок, барханы изгибались мусульманскими полумесяцами. Зыбучие пески ждали добычи. Шевелились клочья белого тумана, бежала рябь по жидкой земле. Черные провалы разевали пасти. Корявые кусты без листьев росли, казалось, только для того, чтобы усугубить безобразие ландшафтов. Не было ни солнца, ни облаков. Горизонта тоже не было. Кто-то упрямо, как мул, шагал по пескам, кто-то прозябал в оазисе. Трудились хуторяне, бродили феодалы по крохотным своим владениям, правил король, гибли неудачники. Все было как обычно.

И так правдоподобно, что три ночи подряд Фома просыпался с криком, пугая дежурную медсестру. Очень выручало обоняние. Учуяв больничные запахи, бывший феодал мгновенно вспоминал, где находится, и, успокоив медичку, засыпал вновь. Ему больше не снились ни клейкая глубина, ни губошлепые рыбы.

Часто снилась пища, главным образом мясная. Реже – птица или дары моря. Снились блюда кавказской, китайской, индийской и мексиканской кухонь. Снились лангусты, марширующие цепочкой в узком дефиле меж горных хребтов шпигованного мяса. Снились запомнившиеся с детства схемы разделки разных скотских туш.

К счастью, этот мир был не таков, чтобы материализовывались видения.

На восьмой день его выписали из успевшей надоесть больницы. Еще до того он узнал, что находился, оказывается, в предынсультном состоянии – таков был диагноз. Фома не спорил. Он покидал больницу с «промытыми мозгами» и ничего не имел против такой промывки. Расширили сосуды – раз. Тромбов не будет. Подкормили извилины чем-то питательным – два. Им полезно. Кто ж станет возражать?

А от томографии вреда, наверное, нет никакого.