Снигирь выпрямился и тут только заметил, что пот непрерывной струей льет по ребрам, а сердце колотится, как звонковое реле. Сам Костровцев не мог бы выполнить этот смелый и опасный маневр быстрее и аккуратнее. Гирокомпас был побежден Снигирем окончательно.

– Что, Взял?.. На-кось выкуси!
– сказал он вслух и показал гирокомпасу кукиш. Кукиш, конечно же, относился к англичанину.

– Дурак, - сказал сзади голос Костровцева.

Снигирь обернулся. Костровцев стоял у трапа, а за ним тянулась длинная фигура англичанина.

– Дурак! И вредный притом, - повторил Костровцев. Он был серьезен и не на шутку зол.
– Геройствуешь? Чудеса показываешь, да? Грех скрываешь, а о корабле не думаешь? А если б ты компас вывернул?

– Не вывернул бы, - сказал Снигирь, тоже рассердившись.
– Я же сообразил сперва, а потом тронул. Не с маху. Мозги тоже есть.

– Не в мозгах дело, а в компасе!.. Ты компас мог разгробить, понимаешь ты, чучело!.. Я десяток лет с компасами вожусь - и то бы задумался.

– А я третий год. Только теперь три года за десять лет идут, товарищ милый. Темпы!
– отрезал Снигирь победоносно и взял телефонную трубку. Мостик дай, - сказал он с торжеством, косясь на Костровцева.
– Старшего штурмана попросите, носовая матка... Товарищ командир, носовой компас врал на семь градусов из-за сквозняка... Приведен в меридиан, работает исправно... Нет, я тут один был... Сам и привел...

Потом он замолчал и долго слушал трубку. Лицо его вытягивалось.

– Есть, товарищ командир, - сказал он упавшим голосом и повесил трубку.

Костровцев хитро на него посмотрел.

– Дымится? Кажется, ничего фитилек вставили... смотри, штаны прожжет!

– Да ну, какого там черта...
– сказал Снигирь, краснея до слез.

Самолюбие его было уязвлено. Он понял, что геройство его оказалось в уничтожающих кавычках. Ни штурман, ни Красный флот в этом геройстве не нуждались. Оно было вызвано ложным самолюбием, а причиной этого был англичанин.

Он посмотрел на него с открытой ненавистью.

Англичанин, показав длинные зубы, что-то стал говорить Костровцеву, кивнув головой на Снигиря.

– Он говорит, что хороший специалист никогда не будет рисковать без толку, - сказал Костровцев.
– Он говорит, что ты должен был подождать нас. Он говорит, что ты молод и немного горяч, а специалист должен быть всегда спокоен.

– Пусть у себя учит, - сказал Снигирь зло.
– Здесь не Англия.

– А еще он говорит, - опять стал переводить Костровцев, - что однажды у них на "Корнуэлле"...

– Где?
– обернулся Снигирь, точно его ударили.

– На "Корнуэлле", крейсер такой английский, он на нем всю войну плавал.

Снигирь побледнел, и в глаза ему плеснул восемнадцатый год.

Он посмотрел на англичанина. Лицо его казалось теперь знакомым Не слушая, что продолжает говорить Костровцев, Снигирь вызывал из мучительно-плотного тумана мальчишечьей памяти вечер тринадцатого июля, пятницы, во всех его страшных подробностях.

Он обошел компас и взглянул англичанину прямо в лицо. Оно неприятно дергалось правой щекой. Глаза улыбались.

– Атт, сука...
– сказал Снигирь и беспомощно оглянулся.

На трапе показались ноги главстаршины, и Снигирь кинулся к люку.

– Товарищ главстаршина, мне срочно к штурману!.. Подсмените!..

Старшему штурману ужин приносили на мостик. Он кончал суп, придерживая левой рукой бинокль на груди, когда в рубку вошел Снигирь.

Штурманские электрики, попадая на походе на верхнюю палубу, любили подыматься на мостик. Здесь согласно и четко работали указатели, вел свой автоматический дневник курсограф, записывая на разграфленной ленте курс корабля. На особом столе ползал одограф - его карандаш чертил по карте путь корабля, пробираясь между пунктирами отмелей. Именно за ним любили следить хозяева гирокомпасов. Он воплощал собою всю точность электронавигационного дела - маленький прибор, который плывет по карте, в совершенстве копируя движение корабля по воде.

Штурман подвинулся к столу, давая дорогу Снигирю, и, запихивая в рот хлеб, кивнул ему на одограф: любуйся, мол. Но Снигирь остановился у стола.

– Разрешите, товарищ командир, с личным делом?

– Мгм, - сказал штурман, кивая головой: кусок оказался велик.

– Товарищ командир, у нас тут англичанин...

– Точно, - сказал штурман, прожевав, и подцепил на вилку котлету.

– Я видел его в восемнадцатом году в числе матросов крейсера "Корнуэлл", которые расстреляли у нас в поселке русского матроса и двух рыбаков, - сказал Снигирь, бледнея.

Штурман перестал есть и положил вилку.

– Расскажите толком, - сказал он. Скулы его сжались, и на щеках выступили два неподвижных желвака.

Снигирь рассказал.

Тринадцатое июля не закончилось расстрелом карбаса. Англичане высадились в поселок. Они искали тех, кто доплыл до берега. Кроме Федюшки, доплыл третий русский матрос. Мокрые штаны Федюшки оказались уликой. Офицер в пиджаке с золотыми кругами на рукавах отодвигался от Федюшкиной матери. Она ползала по полу, хватаясь за длинные остроносые его ботинки. Федюшка сухими глазами смотрел на английских матросов (слезы кончились еще в воде). Тот, что стоял у двери, был высоким и тощим, и щека его неприятно дергалась. Потом они ушли, не тронув Федюшку. Дверь осталась открытой. В нее долетели сухие трески винтовочных выстрелов рядом.