Статистика по Службам. По всем четырем. И по всем людям, работающим на Службы, от верхов до низов, от штатных до привлеченных, отдельно по каждому выступу иерархической лестницы, не пропуская ни одной ступеньки…

Пепел с сигареты падал на клавиатуру – я не обращал на него внимания. Цифры были под рукой, комп извлекал их мгновенно. Итак. Высшее руководство Служб, функционеры, их заместители и ближайшие соратники – руководители отделов и направлений, администраторы, эксперты и консультанты, всего шестьдесят восемь человек. Математическое ожидание числа самоубийц на сегодняшний день, округленное до единицы, – ноль.

И верно, ноль.

Весь центральный аппарат Служб, четыре Конторы – одиннадцать тысяч восемьсот пятнадцать человек. Матожидание – четыре трупа к сегодняшнему дню.

На самом деле двое: Филин и Пушкарь.

Так.

Отдельно Санитарная Служба сверху донизу – Контора, региональные управления, сеть постоянных инспекций на местах, принадлежащие Службе научные учреждения и предприятия, полевые санитарные части, персонал опорных баз, заградительные подразделения, спасатели, рекламщики, охрана всех мастей и еще многое и многое – всего один миллион сто шестнадцать тысяч человек округленно. Матожидание – триста семьдесят пять человек.

Реально – двести девять.

Все Службы вместе – грубо говоря, шесть миллионов человек. Матожидание – ровно две тысячи сто. Реально: тысяча двести двадцать семь…

Вот оно, черт побери! Почти вдвое меньше. Если бы не было сделано поправки на отсутствующий в статистике по Службам аномальный суицид детей, я бы не придал значения результатам. Но эта поправка была учтена – я с самого начала исходил из численности группы риска.

Разгадка была где-то рядом, я это чувствовал. Я взял ее след. Во-первых, бросалось в глаза странное распределение смертей, даже очень странное, чтобы не сказать больше. Во-вторых, не шел из ума подлец, напавший на Витальку и неизвестно зачем расколотивший о стену свою никчемную голову. Да и сумасшедший лыжник, Ольгин дружок-попрыгунчик, припоминался отчетливо. В-третьих, что мне пытался объяснить Кручкович? Ведь он явно хотел что-то сказать, наверно, очень важное, а я, как последний идиот, не пожелал выслушать…

Фаечка была удивлена, когда я ураганом пронесся мимо нее и улетучился из Конторы так быстро, как только мог. Я позвонил из уличного автомата – не стоило доверять браслету сам факт разговора, не говоря уже о содержании. Кручкович не отозвался. Я так и думал, хотя, оказывается, еще на что-то надеялся… Поздно. Никто мне не растолкует, что есть что, никто не избавит от сомнений. Петля, опрокинутый табурет и ноги, не касающиеся пола… Голубоглазый тевтон Штейн дисциплинирован – он не пошлет своих людей, и Кручковича обнаружат через несколько дней по заявлению соседей, когда наряд полиции взломает дверь…

Неужели гипотетическая эпидемия – смешно уже и вспомнить об этой гипотезе! – бьет не кого попало? Выкосит две трети населения, если мы не помешаем, – а КТО попадет в одну треть?..

И тут меня снова укололо – не очень сильно, даже слабее, чем вчера, когда я задумался о клинических испытаниях игрушки Филина. Судя по малой силе укола, ЧПП не предупреждало меня о явной опасности – просто давало совет, как достичь желаемого с наименьшими потерями.

Тут и думать было нечего: знал я шкурную сущность окаянного моего «демония», знал достаточно. Мне не следовало размышлять о материях, лежащих вне моей компетенции, – это раз. В еще большей степени мне не следовало спешить с выдачей на-гора методики лечения – это два. Выждать наивыгоднейший для себя момент начала паники, а уж потом!.. Метод-то, по сути, простейший, легко реализуемый на телецентрах, а уж телевидение – общее бедствие, и вряд ли сыщется на Земле человек, который не смотрел бы его хотя бы по нескольку минут в месяц… Так?

«Демоний» не бунтовал, одобряя.

Функционер Малахов – спаситель страны, а то и всей человеческой цивилизации, явившийся вдобавок в критический момент?! Это интересно. Кардинала от восторга родимчик хватит.

Ну, дудки!

Давно я не испытывал злости такой силы. Просто-таки бурлил, ломился наружу очередной мой бунт, и немедленно, отвечая мне, вонзился в затылок, зашевелился в мозгу раскаленный гвоздь. Отдалось в висках. Сволочь!!! Ты всегда будешь указывать мне, что я должен делать?! Ты обнаглел, и скальпель по тебе плачет. Мало тебе моих действий – ты еще и мыслями моими хочешь управлять?..

В первой попавшейся забегаловке я схватил бутылку на вынос и, запрокинув голову прямо на улице, запил таблетки тремя хорошими глотками водки. На анальгетики в чистом виде «демоний» плевать хотел, но в губительной для здоровья смеси со спиртным иногда помогало. Помогло и сейчас. Я вспотел, как марафонец, зато боль окончательно спозла к вискам и мало-помалу притупилась. Сунув початую бутылку какому-то ошалевшему от счастья люмпену, я поспешил назад, по пути крикнув изумленной Фаечке: «Кофе!»

Оставались еще два вопроса, две засевшие, как занозы, мыслишки: почему Нетленные Мощи, имея если не все, то почти все необходимое для решения проблемы, постарался сплавить ее мне – и что же все-таки послужило причиной самоубийства Филина и Кручковича? Вторую мысль я до поры до времени выпустил на волю, а за первую уцепился и обдумал ее всесторонне.

Что-то здесь было не так. Я поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее и подумав притом, что прежде мой зад выглядел в этом вместилище более достойно, а сейчас как-то несолидно исхудал, лежит неплотно, люфтит, понимаешь…