А вот это запросто.

– Сколько уже за сегодня? – хмуро спросил Малахов.

Воронин мельком взглянул в электронную шпаргалку.

– Двести девять. – Еле слышно пискнуло. – Простите, уже двести десятый. Только что.

Малахов поблагодарил кивком. Часть данных, как всегда, запаздывала – на сутки, на двое, – и, разумеется, не все из этих двухсот десяти покончили с собой сегодня. От того было не легче. Часть сведений о сегодняшних самоубийцах поступит в ближайшие дни, и тогда выяснится, что их больше, чем кажется сейчас… Их с каждым днем все больше.

– Юрий Савельевич, что у нас нового по статистике?

Лебедянский откашлялся.

– Мы провели кое-какую обработку, Михаил Николаевич, включая последние данные как по Конфедерации, так и по миру… а также того, что передал нам Отто Оттович. Уже сейчас можно сказать: предварительные прикидки неверны.

– То есть?

– Рост числа самоубийств не является экспоненциальным. Строго говоря, он и не может быть строго экспоненциальным, поскольку население Земли не бесконечно и рано или поздно скажется естественный предел. Дело в другом: кривая имеет такой вид, будто на Земле живет порядка семи-девяти миллиардов человек вместо двенадцати. Это, так сказать, группа риска, остальные, по-видимому, невосприимчивы… Точную цифру пока назвать трудно, отличие едва выходит за рамки погрешности. Вдобавок данные по зарубежью отличаются повышенной неопределенностью – фактически пока можно говорить лишь о наиболее вероятной кривой…

– Пока?

– Приблизительно через месяц скажем точнее.

Малахов секунду помолчал. Ну да… За месяц по одной только Конфедерации самоубийц станет больше тысяч на пятнадцать, а по миру, пожалуй, на полмиллиона. Отчего бы не подождать годика два? Погрешность в определении кривой сведется почти к нулю.

– Одним словом, группа риска – две трети всего населения? Я правильно понял?

– Приблизительно так.

– Чем-нибудь еще можете порадовать?

– Работаем, Михаил Николаевич. Гипотез, конечно масса…

– Гипотезы меня не интересуют, – отрезал Малахов. Вспомнилась кривая рожа Нетленных Мощей: «Толку от них…» В достопамятной дискетке каких только гипотез ни содержалось, Малахов убил три дня только на беглое ознакомление с ними. За неделю стараниями групп Лебедянского и Воронина их число выросло раза в полтора. Малахов группировал их по кучкам и сам себе напоминал отягощенного уймой времени бездельника, с тупым упрямством раскладывающего никогда не сходящийся пасьянс. Гипотезы эпидемические, невротические, психоурбанистические, психозомбистские и множество других с типами, классами, семействами, видами и подвидами. Они так и просились в классификацию в виде раскидистого древа. – Что-нибудь, кроме гипотез, у вас есть?

– Что-либо определенное утверждать пока рано, – осторожно сказал Лебедянский. – Честно говоря, я совсем не уверен, что мы сможем извлечь из голой статистики нечто сенсационное. Впрочем, делаем что можем.

Так. О чем докладывать Кардиналу – не ясно. Перспективы «Надежды» неясны вдвойне.

– А социопсихологические модели? Выводы подтверждаются?

– К сожалению, да. Если исходить из предположения о повсеместно принятых мерах по нераспространению, утечка информации произойдет, скорее всего, в марте-апреле, причем, скорее всего, за рубежом, предположительно в странах Азии или Африки. Информационный бум последует немедленно, и сдержать его не поможет никакой «железный занавес», увы. Социальная терапия средствами массовой информации будет эффективна лишь до июля-августа. По наиболее вероятной модели, ориентировочный срок начала глобальной паники – конец ноября – декабрь. Число самоубийц по Конфедерации превысит к тому времени миллион человек. Наиболее вероятная модель указывает на неизбежность некоторых… э… социальных подвижек.

– Конкретно: каких? – потребовал Малахов.

– В декабре увидим, – съехидничал Воронин и прикусил язык.

Лебедянский развел руками:

– Структура потеряет устойчивость, это пока все, что нам известно. Не только у нас, но и по всему миру. Могу только сказать, что вероятность глобальных межблоковых конфликтов увеличится в первом приближении незначительно. Кстати, превентивное введение чрезвычайного положения ситуацию не выправит, а усугубит, это нами просчитано. По весьма приблизительным прикидкам, период «смутного времени» займет от полутора до двух лет.

– Пока не вымрет группа риска? – буркнул Малахов.

– Скорее пока не… м-м… исчезнет значительная ее часть. В дальнейшем процесс замедлится, и можно будет рассчитывать на восстановление управления страной.

– Спасибо и на том…

Он молчал. Эти трое смотрели на него и ждали, когда он отпустит их работать. Извернуться, вцепиться бульдогами в неподатливый материал, перелопатить несметные вороха, встать на уши, вылезти из кожи – но сделать! Малахов знал: ЭТИ умеют работать не за страх, а за совесть, и, если решить проблему вообще в человеческих силах, она будет решена, чего бы это ни стоило. Вопрос один: когда? Миновала всего неделя, сегодня пошли восьмые сутки. Мало, но за эту неделю свыше двух тысяч ни в чем не повинных людей перестали существовать, а почему – по-прежнему неясно. Модели Лебедянского доказывают лишь то, что интуитивно понятно и без них.

– А у вас что новенького, Кирилл Афанасьевич? Уже есть результаты?

Воронин открыл рот и со стуком захлопнул.

– Ничего себе на!.. Побойтесь бога, Михаил Николаевич, ребята и так вкалывают как заводные… Какие результаты! Вы нам время на результаты дали?!

– Ну-ну, шучу. – Малахов принужденно улыбнулся. – Я просто хотел напомнить вам, что времени у нас немного. Если через месяц у нас не будет полного понимания проблемы, а через три месяца – методики лечения, грош нам всем цена. Закопать нас на пустыре и забыть. А вы все-таки доложите экстрактно, что у вас делается.