А дождь все лил и лил. Казалось, там, на небе, кто-то оплакивал нелепую смерть...

Тело Марьи еще не успело остыть.

Федор в забытьи сидел за столом. Как вдруг что-то пробежало по полу, потом по стопе и юркнуло под портки.

"Черт, мышь, что ли?" - подумал он и тут же почувствовал, как это существо мечется по его ноге, поднимаясь выше и выше. Федора передернуло. Он вскочил, разорвал на щиколотках подвязки и начал прыгать, надеясь, что эта мерзость вытряхнется из его одежды. Но противное существо было уже не в одиночестве. По всему телу Федора ползали какие-то животные, особенно омерзительно шоркало за пазухой. Он зажег свечу и осатанело стал рвать на себе одежду.

– Ну, твари, где вы?!

Под одеждой ничего не оказалось.

Лихорадочно дрожа, Федор, весь покрытый кислым пОтом, сел на лавку.

"Гадость какая!"

И тут он отчетливо понял, что в бутыли еще осталась брага. Да-да! да-давеча он ошибся. Брага еще осталась! Он спасен!

Федор бросился к столу, но бутыль была пустая.

– Господи!
– застонал он.
– Али не жил я по християнскому закону - во всех обычаях без лукавства и безо всякой хитрости? Али богатство наживал неправедностью? Дом пуст и имению тщета... И бутыль пуста...

– Пуста, - услышал он за спиной.

В груди у Федора екнуло, что-то закишело в голове. Он осознал, что сзади стоит Марья. Однако же, обернувшись, Федор никого не увидел.

Теперь он не сомневался, что Марья спряталась за занавеской, и, взяв свечу, направился туда.

Только он подошел, как отчетливо услышал какой-то шорох и, сглотнув несуществующую слюну, перекрестился.

Было тихо, даже слишком тихо. Лишь дрожало пламя свечи от чьего-то дыхания.

Федор отдернул занавеску и тут же отпрянул назад. Окровавленная, перед ним стояла Марья, и голубым огнем светились глаза ее.

Он упал и при падении ударился головой о косяк. Свеча выпала из рук.

Федору пригрезилось, якобы он в бане: от каменки пар и шипение, полок романовой травой благовонит. Мовь блаженная. Замочил Федор березовый веник, хлещет себя по желтой коже - хворь выгоняет. Пришло самозабвение, запирающее боль в тайное место и не дающее ей вмешиваться в радости жизни. Да тут вдруг почувствовал Федор запах, от которого живот сводит. "Удушаюсь", - подумал он и вернулся в осознание.

Федор снова зажег свечу и подошел к нарам. Марья лежала на своем месте, и никаких признаков не было, что она вставала.

"Привиделось", - догадался Федор.

Он стащил с печи тулуп и накрыл им Марью с головой.

– Так-то лучше, - сказал он и задернул за собой занавеску.

И тут же почувствовал запах цветов, исходящий из соседней комнаты. И услышал рыдание, как будто причитала навзрыд дюжина-две плакальщиц.

Когда Федор вошел в комнату, свеча погасла, словно задул кто. Но и без ее света разглядел он стоящий на полу гроб. В белом саване, лежала в нем девушка со сложенными на груди руками. Распущенные волосы ее были свежи, а изо рта стекала тонкая струйка крови. Девушка улыбалась, но улыбка эта выражала на бледных губах скорбь и беспомощность.

Федор знал покойницу. Это была его жена, убитая им много лет назад...

Преклонив голову, он вышел из комнаты, затем достал с печи веревку и сладил петлю.

Где-то прокричал петух. И сразу же невдалеке откликнулся другой кочет фальшивым, но авторитетным голосом. Рассветало, и через сизый туман проступали очертания изб и огородов.

Еще раз убедившись, что бутыль пустая, Федор привязал конец веревки к подпорному брусу, встал на лавку и надел петлю на шею.

"Помер я давно, - подумал он, - а хочется не расставаться..."

Федор увидел, как распахнулась занавеска, прикрывавшая нары, и из-за нее вышла...

– Марья!!!...

Лавка выскочила из-под ног, и, сдавленные петлей, громко хрустнули шейные позвонки...

** ** **

С автострады доносился звук от машин, на который не хотелось отвечать. Андрей гулял по асфальту в направлении от своего дома. Ничейная собака мечтала ему понравиться и вертелась у его ног, обещая усердие.

– Уйди насовсем, - сказал ей Андрей.

Он шел посреди осени. На земле погибали листья, нанося тем самым печаль дворникам и поэтам.

Андрей вспоминал утренний разговор с женой.

"Ты без креста в голове!
– волновалась она.
– Об твою голову только гвозди выпрямлять! И как ты только живешь промежду людей? И кто тебя, такого, только на работу принял? Тебе только водителем лунохода работать..." Андрея тогда угнетала участь бесцельного мученика. Казалось, жена делала слова из какого-то мерзкого звука: "Мне всего два года жизни осталось до сорока. А ведь я хочу еще иметь детей. Вона у соседки - целых двое. А от тебя - жди от морды погоды: не то что детей, зарплаты не увидишь. Я уже три демисезона без пальта хожу!.." Андрей открыл окно, чтобы подышать свободой, затем погладил сидящего на подоконнике кота, и тот сообщил воздуху одинаковую мурлычную песню. "Ты, Андрей, стареешь с каждым вдохом. Погляди на себя в отражение. Даже разговаривать стал по-стариковски - не поймешь ни черта..." - "Не кричи в голову, она и так болит, - резонно вставил Андрей. Я ухожу, а ты ругайся внутри"...