Зейнаб сидела, замерев, на возвышении, специально приспособленном для Карима, Нази и для нее… Она была бледна, но в аквамариновых глазах не было видно и тени жалости. И никто, заглянув в эти глаза, не догадался бы, что под вуалью, скрывавшей нижнюю часть лица, она до крови кусает губы, чтобы не закричать… Она не отрываясь глядела, как хирург осторожно извлекает из мошонки каждого преступника яички, сперва при помощи особых ухищрений сделав эту область тела нечувствительной: иначе боль лишила бы пытаемых сознания. Все трое своими глазами видели, как их кастрируют… Душевная мука при этом была много, много сильнее физических страданий. Толпа вскрикнула, словно одно многоголосое существо, когда три палача одновременно отсекли преступникам члены, которые тут же были скормлены голодным рыкающим псам. Ужасные раны тотчас же прижгли каленым железом — терзаемые завопили от жесточайшей боли. Зейнаб с трудом подавила тошноту… Князь поднялся:

— Пойдемте…

Нази и Зейнаб последовали за ним на крепостную стену Алькасабы Малики, высота которой составляла около тридцати футов. Десятью футами ниже выступ стены утыкан был страшными заостренными пиками, призванными сдержать атаку возможного неприятеля. Троих полумертвых людей подняли в воздух, и по сигналу Карима с размаху сбросили со стены вниз… Упали они прямо на чудовищные острия. Когда их нагие тела были пронзены насквозь, послышались новые вопли — куда более ужасные, чем прежде. Они корчились на копьях, моля Аллаха послать им быструю смерть во избавление от всепожирающей боли…

— Теперь все зависит от их собственных сил, — тихо произнес Карим. — Они могут прожить от нескольких часов до нескольких суток. А тот, кто умрет последним, сможет насладиться незабываемым зрелищем: вскоре налетят хищные птицы и выклюют глаза его товарищам…

— Надеюсь, это будет вон тот, толстый, — сказала Зейнаб. — Это он избивал Инигу. Ок худший из них… Молю Небо, чтобы он подольше страдал!

Вид мучений умирающих, казалось, утишил боль, рвущую ее сердце. Зейнаб знала, что этого она никогда не забудет — но справедливость восторжествовала. Праведный суд свершился, и Инига отомщена. Позор ее смыт кровью этих троих подонков, которые так безжалостно терзали ее…

В течение следующих нескольких недель Хасдай-ибн-Шапрут помогал Кариму уладить все государственные дела, в которых со времени гибели Хабиба-ибн-Малика царил полнейший хаос. Зейнаб же всецело посвятила себя приготовлениям к свадьбе Омы и визиря, Аллаэддина-бен-Омара. В то время, когда Зейнаб томилась в плену, друг Карима припер-таки Ому к стенке… А когда воротилась Зейнаб, Аллаэддин явился к ней с нижайшей просьбой.

— Ты должна убедить ее выйти за меня! — говорил он. — Я люблю ее всем сердцем. Я ведь так и не женился в надежде на то, что она сменит гнев на милость и вернется ко мне, госпожа моя Зейнаб! Но я уже не юноша — мне ведь за тридцать! Если я хочу иметь сыновей, мне надо как можно скорее взять жену!

— Я уже давно объявила ей, что дарую ей свободу, и советовала выйти за тебя, — отвечала Зейнаб. — Она ведь осталась со мною лишь потому, что я уезжала в далекую незнакомую страну, где никого не знала… Теперь же у меня есть Нази и маленькая дочка, принцесса… Я вовсе не хочу лишать ее счастья, которое она наверняка изведает, став твоею женой! Я поговорю с нею — но ничего не могу тебе обещать, мой господин. Ома так же независима в суждениях, как и я сама… Уверен ли ты, что хочешь иметь такую жену? Она ведь не переменится…

— Я не хочу никакой другой жены! — искренне воскликнул Аллаэддин, приложив руку к сердцу в знак клятвы. А потом Зейнаб вцепилась в Ому:

— Любишь ли ты его?

— Люблю, — отвечала Ома. — Но и тебя тоже, добрая моя госпожа.

— Если ты любишь его, — отвечала Зейнаб, — тогда ты должна выйти за него замуж. — Она завладела руками подруги:

— О-о-о, моя Ома, не будь ты дурочкой! Я ведь тоже люблю тебя. Более близкой подруги у меня никогда не было — но рядом с Аллаэддином-бен-Омаром ты изведаешь истинное счастье! Ты получишь свободу и завидное положение в обществе — ведь ты будешь супругой главного визиря! У тебя будет много детей, а я ведь знаю, что ты об этом мечтаешь. Но главное: у тебя будет любовь достойного человека! Не отказывайся от всего этого лишь ради того, чтобы остаться при мне. Ома! — глаза Зейнаб наполнились слезами. — Дражайшая моя Ома, если бы Судьба подарила мне то, что дарит тебе, я была бы счастливейшей женщиной в мире!

— У тебя есть Нази.., и Мораима… — медленно сказала Ома.

— Мы с Нази друзья, и, безусловно, за это я благодарна Небу. Я должна жить так, как предназначено мне Богом, но ты вовсе не обязана делить со мною мою судьбу, моя добрая Ома! Я хочу, чтобы ты начала новую жизнь, став женою Аллаэддина-бен-Омара и матерью его детей. За то, что само идет тебе в руки, я душу бы заложила! Но в моей жизни не будет более любви… Единственный человек на свете, которого я люблю, не может любить меня. Судьба невероятно благосклонна к тебе, моя Ома. Если ты и в этот раз отвергнешь ее щедрый дар, то до конца дней своих будешь терзаться раскаянием! А я.., я скажу только, что таких дур земля еще не рождала!

Ома залилась слезами:

— О-о-о, госпожа, сердце рвется пополам! Я хочу, я жажду стать женою этого чернобородого негодяя, но мысль, что для этого мне надлежит тебя оставить, просто невыносима! Ну кто приглядит за тобою, кто утешит…

— Я попрошу Нази приказать прочесать все невольничьи рынки и отыскать невольницу родом из Аллоа, — сказала Зейнаб. — Она, конечно, не заменит мне моей дражайшей Омы, но займет при мне свое место. Выходи за визиря, Ома! В конце концов, учти: ты тоже не молодеешь! Тебе уже шестнадцать, а в твоем возрасте я была уже матерью Мораимы! — поддразнила подругу Зейнаб. — Если ты будешь тянуть кота за хвост, то визирь вынужден будет найти себе молоденькую и свеженькую женушку!