– Грудь, грудь, - бормотала она.
– Правая!

Она набирала полный рот молока и прыскала направо и налево. Односельчане, когда видели, что Демина, надувши щеки, идет, сворачивали в сторону и опасливо крестились. Она же приговаривала:

– Ой, мои ноженьки, рученьки, травушки, реченьки, березоньки, листушки, зверушки, заиньки, козоньки... Ой, тропушки, бродушки, полюшки, ветрушки. Ой, хлебушки, булушки, совушки, утушки...

В один прекрасный день Демина, час простояв на пороге, вернулась к Мохову, который к тому времени тоже прослыл человеком божьим, потому что больным; о чем промеж ними шел разговор, никто не знает, но только Демина вышла от Мохова обласканная и присмиревшая. Правда, теперь она называла себя Сестрой по имени Грудь. А Мохов заговорил две грыжи, высосал жировик, успокоил падучую, свел бородавки. Прислали корреспондента, который все не понимал сути, все допытывался: и как, мол, это все у вас получается? Как это вы все это так делаете? Брат Ладонь помолчал, давая ему выговориться, а после молвил рассудительно и весомо:

– Видите ли, дело все в том, что я могу все.

Дальнейший разговор стал бессмысленным.

А раз говорить не о чем, то к Брату Ладони потянулся народ.

Стоя в очереди под дверью, люди качали головами и вдумчиво припоминали, не было ли какого знамения.

– Может, упала звездушка?!...

Может быть. Брат Ладонь медленно, но верно занимался умным деланием: лечить он лечил, но мало-помалу собрал удивительный кружок почитателей и единомышленников.

Странное это было общество, диковинные люди. Смиренные - и в то же время воинственные, отчаянно гордые - и готовые к уничижению. Поговаривали, что это фанатики, но что есть фанатизм?
– всего лишь деятельная форма непрерывной медитации, направленная вовне, а предмет неважен.

Таким предметом сделалось бытие, причудливо понятое как тайное земное существование Божественного Тела, включая отходы его жизнедеятельности ногти, волосы и остальное. Отходам, между прочим, уделялось особенное внимание, и вся затея временами походила на бунт атрибутов, обреченных на забвение. Брат Ладонь поставил долгосрочную задачу: распространить влияние секты на всю Россию, так как в России все это и собралось

– Мы тоже хотим быть помянуты в Божием Царстве!
– говорили отверженные.
– Не Тебе ли мы послужили, Господи?

Публика подобралась пестрая и оправдывала необычный символизм. Впрочем, Брат Ладонь был строг и следил, чтобы не было перегибов.

– Так и до божьего чирья дойдет!
– предостерегал он.
– Конечно, любой Господень чирей здоровее самого здорового здоровья... Но наше дело - строить земной, чистый, незамутненный образ Всевышнего. Мы - Божьи члены: руки, ноги, туловище, власы. При всем почитании малого нам следует думать о Совершенстве, его породившем...

Зоотехник, когда был пионером, участвовал в живой пирамиде. Видимо, что-то осталось.

Многие боялись такого буквального овеществления божественных органов, опасаясь развить в себе предосудительное бесстыдство, но зря, потому что в вопросе об этих частях святого тела нет ничего зазорного, и статус божьего кала всяко выше статуса, скажем, какого-нибудь градоначальника. Однако победило целомудрие. Было отмечено, что сомнительные части тела, несмотря на свою высокую принадлежность, в уме человеческом имеют столь прискорбный оттенок, что лучше избегать их вовсе и ограничиться нейтральным, целомудренным закруглением, скажем, промежности - как у детских кукол по имени Барби и Кен.

Кроме того, роль Деминой ставила под сомнение божественный пол и намекала на андрогинность.

– Мы соберемся в Первочеловека, - обещала Демина.
– По имени Саддам Кадмон, так его звали, я точно знаю, я это читала в газете "Аномалия".

– Бог един, - Брат Ладонь кивнул с буддийским глубокомыслием, одним махом примиряя Аллаха с Иеговой. Потом он пренебрежительно изрек: - Основные Церкви - это только подражание мистике.

Он уединился и долго молил небеса о ниспослании себе в лоб четырехбуквенного Божьего имени, которым можно было бы оживить соборное тело. И через полчаса, выйдя к товарищам, сообщил, что мольба услышана, имя открыто, но только ему одному, потому что оно секретное. Себя же он повысил в звании, назначив Правой Ладонью.

Его головокружительная карьера породила мелкое злопыхательство и зависть. Брат Волос, к примеру, нашептывал секте про поучительное зрелище, свидетелем которому он некогда стал, проходя мимо здания областного театра.

– Они репетировали "Белоснежку", - Брат Волос извивался, снедаемый праведным негодованием.
– В перерыве высыпали на улицу, покурить. В чем были, высыпали, так и вышли: бабочки, мотыльки, жучки, зайчики. Сидят усталые, вздыхают. Один мотылек говорит жучку: "А меня в Золушку взяли!" Тот ему: "Кем?" "Бурундуком!" "А-а, так тебе уже бурундука дают!! "

Ногти и Уши внимательно слушали, а Мозольные Ороговелости украдкой крестились. Им повсюду мерещилось таинственное зло. И в мотыльках. Однажды, стоя в храме, они расслышали, как маленькая горбатая бабушка старательно и горестно пела, повторяя за батюшкой, но путалась, и вместо "яко кадило пред Тобою" у нее выходило "я крокодила пред Тобою", но это ее не смущало. Зато Ороговелости мгновенно усмотрели в этом знак. Они были очень верующие, лучились радостью в связи с грядущим появлением лжехристов. Сверкая глазами, они улыбались мученическим оскалом и сладостно ждали этих лжехристов, чтоб пострадать за веру. Улыбки были мертвые, золоченые, подобные свечному нагару, выражавшие божественную сальность, трепет в чреслах от предвидения бед где-то там, вдалеке.