–  Вздор!
– крикнула Анита и залилась слезами.
– Там… там плавает Мамми. У нее ужасное лицо. Меня стошнило… я не успела отвернуться, я попала ей прямо в глаза…

Теперь побледнел Ахилл. Его гладкий череп мгновенно отсырел, став похожим на некий запотевший овощ. Руки невольно разжались, из-за чего Анита едва не упала, но директор успел протянуть ей ладонь.

–  Пойдемте посмотрим, - О’Шипки, сказав это, пожал плечами, словно хотел показать свое полное неучастие в темных делах Центра.
– Если она говорит правду, то наше положение плачевно. Буря утихла, - обратился О’Шипки к директору, когда они уже быстро шагали к пруду.
– Может быть, мы вправе рассчитывать на гостей? Почтовое судно, рыбацкая лодка…

–  Нет, - безнадежно ответил Ядрошников.
– Это судьба. Мы все здесь погибнем, я знаю. Никто не придет и никто не поможет.

–  Вам виднее, - пробормотал Ахилл, услыхавший его пораженческие речи.

Пирогов сопел так громко, что заглушал живые звуки печального утра.

На мостках было тесно; тем не менее, все поместились.

–  Это невыносимо, - директор издал прерывистый вздох.

Взгляд Мамми был так же строг, как всегда; правда, теперь эта строгость адресовалась чему-то невидимому и устойчивому, поскольку глаза смотрели в точку, находившуюся за спинами сгрудившейся толпы. Анита сразу отвернулась и присела на шаткую скамеечку. Мамми раскинулась в полной неподвижности; не только раскинулась, но и раздулась, и непонятно было, когда она успела так измениться за короткое время, превратившись в ужасную бабу. От твидовой леди не осталось следа, ночная рубашка казалась широким, грязно-розовым блином; одна бретелька соскользнула, и вывалилась правая грудь: чудовищная, в жилах, с прокушенным черным соском. Рот был распахнут, язык вывалился. Мамми задушили ремнем от сумочки; сама сумочка аккуратно стояла в траве; вязальные спицы торчали, подобно антеннам, и горбилась серая спинка шерстяного клубка. Над Мамми плавали остатки непереваренного салата и кружочки моркови; пруд стал похож на суп, и в этом доисторическом прабульоне Мамми играла роль главного костно-жирового ингредиента.

–  Об алиби, разумеется, лучше не заикаться, - в голосе директора сквозила ирония.
– Это мог сделать любой из нас.

–  Я не делал, - оскорбился Ахилл.
– Я был занят другим…

Он многозначительно поглядел на Аромата. Тот еще больше насупился, сопение перешло в угрожающий хрип.

–  Я спал, - сказал О’Шипки.

–  Нет, вы не спали!
– возразил Ахилл.
– Вас вообще не было в номере!

–  Откуда же вы знаете?

–  Знаю, - упрямо ответил тот.
– У нас пропали шахматы. Мы их искали всю ночь. Аромат решил, что это вы взяли, и пошел к вам в номер. Вас не было.

–  Вот оно что, - протянул Ядрошников.
– То-то я гляжу, что вы с Ароматом сами не свои. Куда же делись ваши шахматы? Они нашлись?

–  Нет, - удрученно сказал Ахилл.
– Их нигде нет. Это чья-то гнусная шутка. Кому они могли понадобиться?

О’Шипки прищурился:

–  Выходит, что это вам я обязан варварством, которое учинили в моих апартаментах?

–  Аромата можно понять!
– злобно выпалил Ахилл.
– Он страшно рассердился на вас. Мы были уверены, что это ваша работа. Опять же помните, что это Аромат. Он дик и буен. Если он что-то сломал, я готов возместить ущерб из собственного кармана.

–  Однако вы не нашли шахмат!

–  К сожалению, не нашли. Но не нашли и вас.

–  У меня разболелся живот от здешней кухни. Я не обязан перед вами оправдываться.

–  Тихо, господа!
– директор призвал их к порядку.
– Не время разбрасывать камни. Подозрение, как и вчера, остается на каждом. Что касается моей персоны, то я спал, без свидетелей. Подозревать меня, руководителя Центра - очевидная нелепость, но я, увы, нисколько не похож на жену Цезаря.

О’Шипки, пользуясь наступившим молчанием, задумался.

–  Между прочим, о жене, - заметил он после тягостной паузы.
– Как насчет тебя, Анита? Ты постоянно таскалась за Мамми. Ты могла выманить ее к пруду, задушить, а после разыграть перед нами представление с обмороком.

–  Негодяй!
– гневно бросила ему Анита.
– Бедная, бедная Мамми!…

–  Бедная Мамми!…- передразнил ее О’Шипки.
– А вчера был бедный, бедный мистер Шаттен. А позавчера - бедный, бедный Трикстер. Я вижу, тебе нравится это прилагательное. Кто еще бедный? Может быть, ты примеряешь его к каждому?

–  Я прошу вас, господа, - взмолился директор, стараясь не заглядывать в пруд.
– Нас осталось всего семеро… постойте, постойте. Где же близнецы?

Ахилл и О’Шипки переглянулись. Встрепенулся и Аромат, почуявший новую неприятность.

–  Должно быть, спят, - предположил Ахилл.
– Они ведь засыпают за двоих. Но Анита кричала так громко, что и мертвый бы проснулся!…

–  Мертвый бы не проснулся, - возразил О’Шипки.
– Господин директор - похоже, нас снова оставили в дураках. Скорее в замок!

–  Вы думаете… - директор взялся за сердце.

–  Бегите же, говорю я вам!

Толкаясь и оступаясь в болотную грязь, собравшиеся поспешили прочь с мостков. Анита порывалась вернуться, чтобы закрыть, как она настаивала, у Мамми глаза, но только свалилась и вымазалась; порыв прошел, да и само полуобморочное состояние как-то сошло на нет, и она побежала, едва ли не обгоняя быстроногого Ахилла. Тот несся, нисколько не стесненный в беге ортопедической обувью; Аромат Пирогов высоко поднимал колени, путаясь в рубахе. Они с Ахиллом больше походили на близнецов, чем близнецы настоящие, и пропажа шахмат, означавшая ослабление связи, сразу же бросалась в глаза, проявляясь в нарушенной синхронности бега. Ядрошников смешно семенил в хвосте, размахивая руками и поминутно проверяя, на месте ли шляпа.