Мне хотелось побыть одному, пока я не оправлюсь от первого мучительного чувства, которое пробуждало во мне все вокруг, и я попросил старого Сиддола сходить за управляющим, жившим в четверти мили от замка. Он отправился с явной неохотой. Затем я приказал Ферсервису подобрать мне в слуги двух-трех крепких молодцов, на которых можно положиться, потому что мы были окружены католическим населением и сэр Рэшли, способный на любое отчаянное предприятие, находился в тех же краях. Эндрю Ферсервис весело взялся исполнить возложенную на него задачу и обещал привести из Тринлей-ноуза двух истых и верных пресвитериан — таких, как он сам, которые не побоятся ни папы, ни черта, ни претендента; он и сам будет рад их обществу, потому что в последнюю ночь, которую он провел в Осбалдистон-холле, пусть тля поест все цветы в саду, если он, Ферсервис, не видел эту самую картину (он указал на портрет деда мисс Вернон), как она разгуливала по саду при свете месяца!

— Я говорил тогда вашей чести, что мне в ту ночь явился призрак, но вы не стали слушать. Я всегда думал, что паписты насылают колдовство и сатанинское наваждение, но я никогда не видывал таких вещей своими глазами до той ужасной ночи.

— Ступайте, сэр, — сказал я, — и приведите ваших молодцов, да смотрите, чтоб они были поумнее вас и не пугались собственной тени.

— Я порядочный человек и в нашем околотке не на последнем счету, — заворчал Эндрю, — но хвастать не стану: со злым духом встречаться не хочу.

Он вышел. И только затворилась за ним дверь, как явился Уордло, управляющий имением.

Это был честный и разумный человек; если бы не его заботы и старания, трудно было бы моему дяде до конца удерживать замок в своих руках. Он внимательно рассмотрел мои права на владение и полностью признал их. Для всякого другого наследство было бы незавидным — так было оно обременено долгами и закладами; но большая часть закладных была уже в руках моего отца, и он неотступно скупал и остальные: его большие прибыли от недавнего повышения фондовых ценностей позволили ему без труда оплатить долги, обременявшие родовое имение.

Я уладил с мистером Уордло самые насущные дела и пригласил его пообедать со мною. Обед мы попросили подать нам в библиотеку, хотя Сиддол усиленно советовал перейти в Каменный зал, где он нарочно для этого случая навел порядок. Между тем явился и Эндрю со своими верными рекрутами, которых он торжественно отрекомендовал как «трезвых, порядочных людей, стойких в правилах веры, а главное — храбрых, как львы». Я приказал подать им водки, и они вышли из комнаты. Я заметил, как старый Сиддол покачал головой, когда они удалились, и настоял, чтоб он открыл мне, в чем дело: что его смущает?

— Я, может быть, не вправе ждать, — начал он, — что вы, ваша честь, отнесетесь с доверием к моим словам, а все-таки это святая правда: Эмброз Уингфилд — честнейший человек на свете, однако, если есть в нашем краю двуличный плут, так это его брат Лэнси, — вся округа знает, что он шпионил для клерка Джобсона за несчастными джентльменами, попавшими в беду. Но он диссидент, а в наши дни, как я понимаю, больше ничего и не спрашивается.

Отведя душу этими словами, на которые я не счел нужным обратить внимание, и поставив на стол вино, дворецкий вышел из комнаты.

Мистер Уордло, посидев со мною до сумерек, собрал наконец свои бумаги и отправился к себе домой, оставив меня в том смятенном состоянии духа, когда мы сами затруднились бы сказать, хотим ли мы общества или одиночества. У меня, впрочем, не оставалось выбора: я был один в комнате, которая скорее всякой другой могла настроить меня на грустные размышления.

Когда сумерки сгустились, проницательный Эндрю надумал просунуть голову в дверь — не затем, чтобы справиться, нужен ли мне свет, но чтобы посоветовать мне осветить библиотеку — в защиту от призраков, неотступно тревоживших его воображение. Я раздраженно отверг его совет, помешал дрова в камине и, устроившись в одном из тяжелых кожаных кресел, стоявших с двух боков у старинного готического камина, безотчетно наблюдал за полыханием огня.

«Так растут, — сказал я про себя, — и так умирают человеческие желания! Вскормленные мельчайшими пустяками, они разжигаются затем воображением — нет, питаются дымом надежды! — пока не пожрут того, что сами воспламенили; и от человека с его надеждами, страстями и мечтаниями остается лишь ничтожная кучка золы и пепла!»

Точно в ответ на эти думы, с другого конца комнаты донесся глубокий вздох. Я вскочил изумленный: Диана Вернон стояла предо мною, опираясь на руку человека, до того похожего на портрет, не раз упомянутый здесь, что я поспешил взглянуть на раму, словно ожидая увидеть ее пустой. При первом взгляде я подумал было, что вдруг сошел с ума или что духи умерших и впрямь восстали из тьмы и явились меня смущать. Но второй взгляд убедил меня, что я в здравом уме и стоящие предо мною фигуры вполне реальны и вещественны. То была сама Диана, хотя побледневшая и осунувшаяся; и не выходец с того света стоял подле нее, а Воган, вернее — сэр Фредерик Вернон, одетый в точности как его предок, с чьим портретом его лицо имело семейное сходство. Он заговорил первый, потому что Диана стояла потупив глаза, а у меня от волнения буквально прилип язык к гортани.

— Мы приходим к вам просителями, мистер Осбалдистон, — сказал он, — мы просим о пристанище и о защите под вашим кровом до той поры, когда сможем продолжать путь, на котором тюрьма и смерть стерегут меня на каждом шагу.

— Конечно, — выговорил я с большим трудом, — мисс Вернон не может предполагать… вы, сэр, не можете думать, что я забыл, как участливо вы отнеслись ко мне в трудную минуту, или что я способен предать кого бы то ни было, а тем более вас.

— Знаю, — сказал сэр Фредерик, — но я крайне неохотно обременяю вас доверием, быть может нежелательным и, несомненно, опасным. Я, право, предпочел бы затруднить этим кого угодно, только не вас. Но судьба, которая издавна меня преследовала и обрекала на жизнь изгнанника и беглеца, полную превратностей, жестоко преследует меня и сейчас, и у меня нет выбора.