Г Л А В А 11. ТЯЖЕЛОЕ ИСПЫТАНИЕ ДЛЯ ОТЦА

В шесть тридцать вечера я все решил. Мое будущее определилось. Я порву с обществом и посвящу свою жизнь перу. Ну хорошо, пока карандашу, а позже, может быть, заработаю достаточно, чтобы купить ручку. Я был уверен, что где-то в мире есть нечто удивительное, ожидающее, чтобы я отыскал его. А потом я напишу об этом пламенным пером. Отец прочел мое стихотворение за ужином. "Неплохо, -сказал он, -- совсем неплохо.
– - Потом подмигнул мне.
– - Я не думаю, что ты все возьмешь себе до последнего четвертака, и твой отец сможет купить себе пару мешочков табака Булла Дурхэма". "Вообще-то, -- сказал я.
– - У меня уже ничего нет. Мои семь с половиной уже ушли". Все пришли в ужас. Мать не поверила. "Но они у тебя были всего три часа назад, -- сказала она.
– - И ты не выходил из дома". "Я выходил, -- сказал я ей, -- я выходил к соседям, к Майерсам, и снял их чердак на год за шесть долларов. Потом я пошел в аптеку Грина и купил на пятьдесят центов пачку бумаги и карандаш. Я решил уйти из общества". Отец оттолкнул тарелку с супом. Он обхватил голову руками. "Пока что уйди из-за стола", -- сказал он. Мать, понимавшая толк в цифрах, сказала: "Но это только шесть пятьдесят. А что с последним долларом?" Я сказал ей так: "Я купил хлеба и сыра на чердак". "Он хочет страдать, -- объяснила Элла, -так он лучше пишет". Отец сказал: "Уильям, я собираюсь доесть этот невкусный суп, и если ты будешь еще за столом, когда я закончу -- вот тут и начнутся твои страдания. Я ясно выражаюсь?" Я проводил каждый день в писании, даже когда начались школьные занятия. Ко времени выпуска из начальной школы я исписал стихами три полных записных книжки. Я решил написать что-нибудь бессмертное. Всего две недели оставалось до моего выпуска, и, как опытный автор, я чувствовал, что мне нужен новый костюм для церемонии. Я был уже почти первокурсником средней школы. У большинства друзей были свои выпускные костюмы, и они хвастали этим. Пока же все, что было у меня -- это пара рыжих вельветовых брюк и коричневый свитер -- они были на мне. Тогда в семье Сирзов был очень сложный финансовый период. К тому времени отец бросил чугунолитейный завод и работал сам на себя, подрядчиком малярных работ. Дела шли всегда хорошо летом и ужасно -- зимой. Если отца спрашивали, на что он живет, он говорил: "Я -- художник и декоратор". Но если спрашивали Эллу, она отвечала: "Мой отец -- художник, который занимается интерьером, если, конечно, ему нравятся проекты, которые ему предлагают". Дела шли так плохо, что отцу нравились любые проекты, даже если они были начерчены на оборотной стороне конверта. Когда он прикидывал стоимость наружных покрасочных работ, он смотрел и говорил: "Фронт пойдет на оплату башмаков для Уильяма, задняя сторона на платье Мэри, северная часть -- это счет за уголь и мяснику", и так далее. Отец мог раз взглянуть на дом и точно сказать, что эта работа тянет на оплату газа и освещения или на оплату бакалейного счета за месяц. Когда отец был молодым, он собирался стать великим актером. Он собирался пожертвовать всем ради этого. Все разубеждали его, но он говорил, что чувствовал в глубине души: это была единственная вещь в мире, которой он хотел заниматься. Вот почему он не пытался отговаривать меня, когда я сообщил ему, что однажды, открыв смысл моих видений, я пойду по всему свету, чтобы рассказать об этом людям. Это нервировало отца, и он не любил об этом говорить, но он никогда не говорил, что я глуп. Он помнил свое пламенное желание. Но как-то раз он был весьма резок со мной. "Вокруг много умных людей, -- сказал он, -- которые только и делают, что пытаются постичь Бога и думают о нем. Почему бы тебе не удовлетвориться тем, что они сообщают тебе?" "У них не было моего видения". "Ты пока еще не настолько взрослый, чтобы платить за полный билет в кино, -сказал он, -- но уверен, что знаешь больше, чем мудрые люди". "В этом что-то есть, -- сказал я упрямо, -- дед тоже это знает". "Потом, когда ты повзрослеешь, мы позволим тебе учиться на священника, и ты сможешь найти ответ". "Я не хочу становится священником. Я только хочу быть человеком и отыскать это". Отец сдался. "Пусть себе идет и говорит об этом с отцом Клайном. Я регулярно плачу за место в церкви. Пускай он отрабатывает деньги". Конечно, отец никогда не стал знаменитым актером. Вместо этого он встретил маму. Оба они сначала выходили на сцену вместе, но потом появилась на свет Мэри. До рождения Фрэнсис отец еще чувствовал, что сцена зовет его. Потом отец говорил, что он вкалывал без отдыха, так что уже не в состоянии был прочесть свою роль, если даже ему какую и давали. Появление Эллы заставило сдаться его окончательно. "Все, что я могу сделать теперь, -- сказал он маме, -- это научиться держать голову над водой". Когда появился я, он научился плавать под водой. По-моему, отец еще оставался большим актером, пусть даже большинство его характерных ролей были сыграны в пределах дома. Я никогда не видел ничего замечательнее -- даже в старом театре Дэвидсона на 3-й улице -- чем отец в тот момент, когда я принес домой итоговый табель успеваемости. Я окончил без отличия, вообще я окончил благодарявезению и милосердию мисс Нельсон. Я думаю, что мои стихи были причиной того, что она позволила мне на уроках списывать все от начала и до конца. Она сказала, что некоторые из них подают большие надежды и попросила меня представлять на выпускных экзаменах нижнюю половину списочного состава класса чтением двух моих стихотворений. Я и в самом деле представлял самый низ, но я не говорил этого отцу, хотя и понимал, что он сам догадается, когда посмотрит в табель. Я попробовал смягчить, показав два стихотворения, которые написал, но он отказался на них смотреть. Он был занят изучением табеля. Я подумал, что из этого можно сделать пьесу -- с отцом в роли Злодея. Сценой была наша гостиная. Действующие лица: злой отец и слабый сын. При поднятии занавеса сын сдает свой табель неприятелю. Отец взял его у меня с выражением лица, достойным Линкольна, когда тому сообщили о падении Фредериксбурга. Отец нацелил один глаз на табель, а другой на меня. Это пригвоздило меня к стене и мешало ускользнуть в сторону дверей и свободы. Отцовское терпение было безгранично, покуда он изучал мрачные новости. И пока он прокладывал свой печальный путь от истории к английскому, к естественным наукам, математике, поведению, его лицо становилось всо более и более грустным. Оно вытягивалось как тесто, сползающее по краям кастрюли. Он посмотрел в табель, потом на меня, потом опять в табель, будто говоря: "Конечно, все это -- страшная ошибка, и я введен в заблуждение чьим-то идиотским табелем". Потом отец бережно возвратил табель владельцу, с такой нерешительностью, словно хотел призвать силы Великого Эфира поддержать его, потом выпустил вздох, прозвучавший так, будто у дяди Клиффа из одной из шин вышел воздух. Начав с ног, глаза отца стали медленно подниматься вверх по моей фигуре. Я скрестил пальцы и помолился, чтобы зазвонил телефон или взорвалась газовая колонка, прежде чем они встретятся с моими. Наконец, он взглянул мне прямо в глаза. Я спросил себя: "Как я мог устроить такое моему отцу?" Отец сказал: "Как ты мог устроить мне такое?" Я сказал себе: "Чем провинился мой отец, чтобы так страдать?" Отец сказал: "В чем я провинился, чтобы так страдать?" Я опустил глаза, вновь поднял и отвел опять, потому что его глаза были все еще на месте. Я мысленно перемахнул через ограду Майерсов, через нашу, прочел две строфы "Звездного знамени", а потом взглянул опять -- они были все еще там. Отец сказал только одно слово: "Ну?" Я понял, что пропал. Если бы отец только сказал: "С математикой слабовато, не так ли, сын?" -- я мог бы сказать: "Да, сэр, но я подтянусь". "Хорошо, -- сказал бы он, -- тогда, может быть, в следующем семестре ты сможешь подняться до Д с минусом". Но когда отец говорит "Ну?", нет возможности ответить. Что можно ответить на "Ну?" Это стало причиной моих мук с тех пор, когда я подрос настолько,что смог отрезать носки у его домашних тапочек. Нет, дайте мне эдакого старого доброго папашу, который говорит: "Эта жалкая оценка по географии -- твоя?" "Да, сэр". Бац! И все. Но когда говорят "Ну?", ты только стоишь и мучаешься в безысходности. Еще одна из лучших отцовских сцен -- это когда мать забыла заплатить за газ за три месяца, и десять долларов, которые отец планировал потратить на покупку новых кистей, ушли в газовую компанию. Отец достал из своего бумажника десятидолларовую бумажку и заглянул в пустой бумажник так, будто это была смертельная рана, от которой он, истекая кровью, умрет на наших глазах. "Обязательно оплати счет за газ, -- сказал он матери.
– - Теперь духовка может понадобиться в любой день -- для моей головы". Мои сестры все время использовали газовую духовку для сушки волос. Вот откуда брались высокие счета. Если отец натыкался на них, когда они стояли в кухне на коленях, сунув головы в духовку, он кричал матери: "Почему ты не вымоешь волосы тоже, Этель? Тут есть место как раз еще для одного полена". Потом отец уходил, бормоча про себя: "Почему они всегда вытаскивают меня из реки?" Я догадался, что отец никогда не был в реке, это было просто такое выражение, которое он употреблял. Он употреблял его, говорил он, когда человеческую плоть толкают туда, где она лопается, как гнилая резинка. У отца было еще одно любимое высказывание: "Зачем я тебя ращу?" На это ответа не было. Но то, которое он употреблял чаще всего, по любому случаю -- важному или неважному -- звучало так: "О, Боже, когда все это кончится?" Никто, конечно, этого не знал. Теперь, когда я уговорил отца принять мой табель успеваемости без насилия, моей следующей проблемой стало раздобыть костюм для выпускного вечера. Я, конечно, не мог читать два своих стихотворения, стоя перед всеми в старых вельветовых штанах и свитере. Я придумал, что можно быстро заработать на него с помощью моего пера. Я послал пятьдесят стихотворений в "Снаряд" Капитана Билли. Это были те самые, которые вернула "Сатурдей Ивнинг Пост", не говоря уже об "Угольщике", "Домашнем журнале для женщин", "Деревенском джентельмене" и одной или двух дюжин других. Письмо вернулось. Внутри что-то было. Мои стихи! Письмо сообщало, что пока я еще не попадаю в самое яблочко. Отец сказал, что я еще даже не зарядил ружья. Письмо было любезное, но в обескураживающем смысле. Оно говорило, что мне нужно побольше "выдержаться". И это было все. Моя сестра Элла сказала, что на самом деле в письме спрашивается: "Не молокосос ли ты?" Мое отчаяние привело к весьма ужасному и тягостному бытию.

Г Л А В А 12. СЭМ, ТЫ СЛИШКОМ УКОРОТИЛ ШТАНЫ

Всего за пять дней до выпускных экзаменов я продал еще одно стихотворение, но получил за него только доллар. Я продал его своей сестре Мэри. Я назвал его "Заплати мальчику деньги" и прочел ей однажды утром до того, как отец спустился к завтраку. Кто время проводит в забаве ночной, Лишь в первом часу заявляясь домой? Кто видит кого-то, крадущимся в дом В наряде знакомом таком голубом? И кто все расскажет папаше в момент, Когда за труды не получит процент? Мэри сказала, что это шантаж, но доллар я получил -- десять центов еженедельно на десять недель. Хуже было то, что мистер Майерс выгнал меня с чердака на два месяца раньше. Он заявил, что я снимал его, чтобы писать , но ничего не упоминал о бейсболе в помещении. Он вернул мне четверть платы и разорвал контракт. Я пошел в аптеку Грина и одним махом принял две содовых с шоколадом. Уоллес, брат Лу Моррей, приготовил их мне. "Когда ты отправишься в Голливуд снимать "И бар, и опилки, и пиво за никель"?
– - спросил он.
– - Ха!" Я решил потратить последний никель где-нибудь в другом месте. За три дня до выпуска я понял, что дела мои уже достаточно плохи, чтобы приступить к молитвам о костюме. Но мне не хотелось просто просить Бога дать мне новый костюм, ведь дед всегда говорил: "Это не молитва, это попрошайничество. Ты не должен крутиться с кружкой для пожертвования, упрашивая Бога, чтобы Он тебе ее наполнил. Ты сам должен что-то делать". Я решил, что буду молиться и буду усердно работать по дому. Может быть, Бог и пойдет на небольшую сделку со мной. Все, казалось, рухнуло, когда отец вызвал меня для личной беседы. Я не любил таких встреч, потому что неизвестно было, что отец приготовил мне -"разговор начистоту", или "как отец с сыном", или "как равный с равным", или "как мужчина с мужчиной" Но отец удивил меня: новости оказались хорошими. "Ты упорно работал по дому эту неделю, -- сказал он.
– - Более того, ты всерьез пытаешься стать писателем. Ты изучаешь это, ты читаешь и ты пишешь. Твои дела в школе не блестящи, но ты стараешься". И затем он вручил мне свой лучший коричневый костюм. "Ты не такой большой, как я, -- сказал он, -- но ты достаточно большой, чтобы надель мой лучший костюм на выпускные экзамены". Я был почти такого же роста, как и отец, и, прищепив к брюкам подтяжки, я выглядел в них не так уж плохо. Я немножко болтался внутри пиджака, но, в конце концов, это был мой костюм. "Здорово, отец, -- сказал я.
– - Спасибо". "Отнеси прямо сейчас к портному, чтобы вичистить и выгладить. Это мой лучший костюм, смотри, не посади на него ни пятнышка. И держись подальше от заборов. Через пять минут я был у портного и просил его почистить и отутюжить костюм. И не знаю, как вышло, но я сказал кое-что еще. Что-то на меня нашло. Словно ниоткуда возникло некое эхо и проговорило моим голосом: "И пока я здесь, сделайте поменьше. Сделайте поуже талию, ушейте пиджак и укоротите штаны и рукава". Еще не дойдя до дому, я опомнился и осознал, что натворил. Разум подсказывал мне бежать назад и отменить заказ. Но сердце говорило: "Бетти Миллер сразу поймет, что ты мельком шит, если твои штанины не будут волочиться по полу". Я рассказал Элле о злом духе, охватившем меня. Мы оба пришли к выводу, что лучше быть во власти "злого духа", чем отца, хотя на самом деле у меня имелись достаточно хорошие шансы оказаться во власти и того, и другого. Не стоит говорить о том, что я выпускался в отцовском костюме. Рядом с Бэтти Миллер я даже не обращал внимания на колкости Уоллеса Мюррея. "Эй, Сирс! Это костюм твоего старика?" "Так оно и есть, -- сказал я ему, -- но я уже подрос для него. Нет смысла носить детскую одежду, если ты мужчина". Бэтти Миллер посмотрела на меня такими большими глазами, что я мощно расправил плечи. Это было не очень заметно, но внутри я чувствовал именно так, и сказал: "Жаль, что скоро я вырасту и из этого". Судный день наступил на следующее воскресное утро в девять часов, когда я играл в "старого кота" с четырьмя парнями на пустыре и услышал еще один голос, который исходил, казалось, ниоткуда. Он был так громок, что я услышал бы его даже за Джуно-Парком. Он произнес: "Уильям!" Он стоял на нашем парадном крыльце в своем коричневом костюме. Ну, пожалуй, не совсем в нем. Элла потом говорила, что отец выглядел как монах Тук в пижаме Румпельстильтскина. "Ты звал меня, отец?" -- спросил я, шлепая вверх по ступенькам крыльца и надеясь, что это от жары так покраснело его лицо и вздулись жилы. "Ты ничего не замечаешь?" -- тихо прошептал он. "Ух ты! Твой костюм попал под дождь или еще где вымок?" Отец простер палец. Он указал на мою спальню. "Наверх", -- сказал он.

Г Л А В А 13. ТРИ ОТМЕЧЕННЫХ ПРИЗАМИ ПЬЕСЫ, НО НИ ЦЕНТА НА СИГАРЕТЫ

Я выпускался из средней школы несколькими годами позже, и в своем собственном костюме. Потом я отправился в Висконсинский университет, пробыл там достаточно долго, чтобы стать заводилой среди первокурсников и заслужить красно-белый свитер, который помогал мне автостопом добираться на уикэнд домой в Милуоки. Я выиграл золотой баскетбольный мяч, как форвард университетской команды, и надеялся стать яркой университетской звездой, но тренер, Док Минвелл, и восемь парней, наступавших друг другу на пятки, охладили мой пыл. Чтобы заработать деньги на кусок хлеба и угол, я работал официантом, мыл посуду, топил печи, а чтобы их спустить -- я ходил в Кэпитол-театр. Это была тяжелая, полная самопожертвования жизнь, но, думаю, могу искренне сказать, что это доставляло мне мало удовольствия. И я возвратился в Милуоки прежде срока. Начиналась "великая депрессия": в нашей семье все остались без работы, доходов у нас не было, сбережений тоже, нечего было есть. Таким образом, я поспешил вернуться домой из университета, чтобы помочь семье голодать. Я износил пару отцовских башмаков, ища работу, пока не выходил место в нефтяной компании, благодаря умению печатать и стенографировать, которому я выучился в средней школе. Через три недели после того, как я к ней присоединпился, компания обанкротилась (не по моей вине). Дела пошли от плохого к худшему, но в 1933 году это была короткая дорожка. Однажды ночью в постели я составил свой личный свободный баланс, чтобы посмотреть, нельзя ли обнаружить причину всех этих несчастий, свалившихся на меня. Я провел вертикальную линию посреди листка бумаги и внес все скверные факты в список по порядку:

Плохие дела

Хорошие дела

1. Компас, позаимствованный у парня, сидевшего со мной по соседству на школьном собрании, когда я был старшеклассником. Он обнаружил пропажу раньше, чем я успел вернуть. Обещал отлупить меня наутро. Должно что-нибудь быть.

2. На первом, самом тяжелом году депрессии, 5 долларов, занятые у помощника директора средней школы, м-ра Вайса. Истрачены на удаление двух гнилых зубов у отца. 75 центов отложены; потрачены как-то глупо. Еще не возвращены.

3. Сделан заем в 7,5 долларов у приятеля, Ли Годфри. Или это было три-пятьдесят? Или, может быть, полдоллара? Кажется, я истратил это на девушку. Или на себя?

Я снова начал читать Библию. Но совсем по другой причине. Я не мог себе позволить книгу Фрэнка Мерривелла или рассказы о Шерлоке Холмсе. Откровенно говоря, я предпочел бы зеленый лист "Милуокской Газеты", но мы не могли себе позволить ни пенни. Но у нас была Библия. Мне пришелся по душе Иона. Я начал относиться к нему, как к брату. Я даже не был уверен, хочется ли мне еще отгадать смысл моих видений. Иона слышал голос Бога, говорящий ему: "Ступай в Ниневию!" Я раздумывал о видении, которое заставляло меня искать что-то удивительное и прекрасное. Я начал прибегать к тем же отговоркам, что и Иона. Я думаю, каждый человек имеет свою собственную Ниневию и свои собственные причины не идти туда, куда он должен идти. "У меня совершенно загруженый период". "Потом, погодите. У меня сейчас другие планы". "Почему бы не отправить Джонатана? Он выглядит безгрешным и гораздо набожнее меня, и у него длинные волосы, и люди его слушают". "Как только я заработаю побольше денег и разбогатею -- я пойду и возьму город штурмом. Вот увидите". Мы были тогда на самом дне "депрессии". Я знал об этом, потому, что Вашингтон так нам говорил в течение трех лет. Мы постоянно слышали по радио про какого-нибудь финансиста или бизнесмена, который бросился с пятнадцатого этажа какого-нибудь здания, разбившись насмерть. Отец говорил, что сам поступил бы подобным образом, но от голода так ослаб, что не способен подняться настолько высоко, чтобы причинить себе хоть какой-то ущерб. Более двух лет я не имел в кармане более двадцати пяти центов наличными. Я ни разу не ходил в кино, ни разу не проехал в такси или на автобусе, не съел ни стаканчика мороженого и не выпил ни одной содовой. На обед в День Благодарения в 1932 году у нас было три цыпленка, два ломтя черствого хлеба и имбирный кекс, который испекла матушка. Отец, Элла и я нанесли визиты всем нашим соседям, чтобы позаимствовать необходимые ингредиенты. Кекс в середке просел, потому что никому из нас не верилось, что он находится в духовке, и мы все время заглядывали, дабы убедиться , что он все-таки там, и весело подталкивали друг друга локтями. Отец философски заметил, что если целая страна могла впасть в депрессию, то почему бы это не сделать кексу. "Кроме того, -- сказал он, -- получилось отличное место для взбитых сливок". Мать начала смеяться. Из-за взбитых сливок. Отец выдоил последние капли из банки сгущенного молока, а я сполоснул жестянку своим чаем. Отец наточил большой разделочный нож и с преувеличенными церемониями отделил грудку, крылышки и ножку от первого цыпленка. Отец поднял ножку вверх. "Мы должны предупредить Франсуа, шеф-повара, что, если он не будет поливать жиром индейку более тщательно, мы бросим его в ров с водой. Что скажешь, королева Этель?" Мать сказала: "Передай мне кусочек цыпленка". Отец обиделся. "У тебя нет души, женщина. Это грудка окольцованного фазана, подстреленного только что, в сумерки, когда солнце закатилось за охотничьи угодья возле нашего замка". В угодьях возле однокомнатного замка Сирзов было два пустых мусорных ящика, вагон для американских горок без правого заднего колеса, остов старого "Шевви" без колес и мотора, один роликовый конек и продавленное кресло с пружинами наружу. Когда прием пищи закончился, отец удовлетворенно чмокнул губами и сказал: "Теперь и помереть можно". Я написал деду, выразив надежду, что у него в деревне все в порядке. Мое письмо, наверное, звучало печально, потому что через несколько дней я получил ответ, из которого было совершенно очевидно, что ему не понравился тон моего письма. Я ясно себе его представил, сидящего на ящике с овсом, занимающегося упряжью Бьюти, покуда я накладываю сено в ясли. Я слышал его голос, исходящий от письма, лежащего передо мной. "Важно не то, что на столе, сынок, а те, кто за столом. Никто не любит Уильяма Сирза за его должность, деньги или красивую одежду. Никто. Ни твоя мать, ни отец, ни друзья -- ни даже твой старый дед. Они любят те достоинства, которыми ты обладаешь. Доброту, мягкость, справедливость, мужество, щедрость -- вот что они любят. И, чем больше этих достоинств в тебе, тем сильнее их любовь. А если ты теряешь эти качества -- их любовь вянет и умирает. Любой может быть счастливым, когда все идет прекрасно, но истинная мудрость в том, чтобы быть счастливым, когда дела плохи. Не сокрушайся по поводу "депрессии". Пиши о ней. Это будут гораздо лучшие стихи, чем "и бар, и опилки, и пиво за никель". Кстати, Уоллес Моррей все еще в аптеке Грина. Он теперь отвечает и за фонтан. Если ты еще не уловил, куда я клоню, возьми два полудоллара и положи их на оба глаза. Что ты увидишь? Ничего. Вот что делает серебро с внутренним зрением, если ты начинаешь слишком любить его. Это шутка, насчет того, чтобы взять полудоллары, сынок. Попытайся хотя бы пятицентовики. А здесь дела тоже неважные. Твоя бабушка теперь сама выращивает овощи. Зелень у нее, однако, растет, как на дрожжах. И у нас есть все, что нужно. Я продал Тропикала и Дакара и упряжку серых. Теперь только трое нас осталось в амбаре... Бьюти, Принц и твой старый дед".. Итак, я мог бы передать смысл письма в двух словах: "Перестань ныть". Послушавшись его совета, я написал о "депрессии". Вместо "стихов" я написал свою первую пьесу. Я закончил ее за одну ночь, и до рассвета израсходовал на это последние наши пятнадцать листов писчей бумаги, семь рваных пакетов из коричневой бумаги и внутреннюю часть двенадцати конвертов. Пьеса была одноактной. Я назвал ее "Папа расплачивается". Она была о нашем собственном однокомнатном доме. Следующим вечером после ужина я прочел ее всей семье. Всем понравилось, но каждому показалось, что его собственная роль не совсем верно исполнена мной; каждый член семьи считал, что его или ее роль должна быть смягчена и расширена. В эту ночь я переписал всю пьесу, сделав ее строже и короче; потом я отослал ее в университет профессору. Через несколько дней я получил письмо и пакет. В письме говорилось, что профессор представил мою пьесу на драматургический конкурс, и что я выиграл первый приз, который и был в пакете: дошечка с золотой надписью. Отец повесил дошечку на стенку "Это замечательная вещь, сын, -- сказал он.
– - Жаль, что нельзя ее съесть". Через шесть недель я получил еще одно письмо, в котором спрашивалось, не смогу ли я направить пьесу на конкурс постановок в Висконсинский университет, г. Мадисону. У моего друга Эдди Мэндика был автомобиль, и мы предложили ему роль детектива, если он отвезет нас на конкурс в Мэдисон. Отец играл отца, мать играла мать, моя сестра -- сестру, ее приятель -- приятеля, наш домовладелец -- домовладельца, а я играл сына. Пьеса выиграла конкурс, а отец -- награду за лучшее исполнение роли: за то, как он изобразил отца-ирландца. Позже он сказал, что это было нетрудно, потому что отца-ирландца он изображает более сорока пяти лет. Мистер Джордж из Театральной Издательской Компании в Чикаго смотрел пьесу. Он предложил мне за нее сто долларов. Итак, мне не нужно было искать работу. Я стал писателем. Эдди Мэндик принес мне несколько пачек газетной бумаги из отдела распространения "Газеты", и я был при деле. Больше у меня с семьей споров не возникало. Мне стоило лишь в олимпийском жесте воздеть руку, чтобы установилась тишина, многозначительно указать на свою рукопись и покачать головой: "Пожалуйста..." И это была первая из трех пьес, выигравших призы. Отец расстроился, когда услышал, что моя новая пьеса о дедушке. "Во-первых, пойми, -- сказал он матери, -- он захочет, чтобы дед Вагнер играл деда Вагнера, а бабушка Вагнер играла бабушку Вагнер, а они слишком стары для разъездов. Где моя шляпа?" Отец поцеловал мать в щеку и в дверях обернулся ко мне: "Если меня будут спрашивать, скажи, что меня можно найти возле сигарной лавки, где в грязных переулках я буду побираться, как обыкновенный попрашайка. В прошлую пятницу я нашел четыре пустых бутылки из-под содовой воды, и, если мне удастся это повторить, мы сможем взять кексы к чаю на десерт. Великий Боже! Когда все это кончится?"

Г Л А В А 14. АВТОР НА РАДИО: "ВАМ НУЖЕН ХОРОШИЙ СЦЕНАРИЙ ИЛИ ВАМ НУЖЕН СЦЕНАРИЙ К ЧЕТВЕРГУ?"

За несколько последующих лет я написал и опубликовал девять одноактных пьес. Я был уже женат и имел имел двух сыновей. Уильяма Бернарда Патрика Майкла Теренса Восьмого и Майкла Томаса. Моя жена, Кэтлин, была очень милой, нежной и смелой женщиной. После рождения Майкла она серьезно заболела, и оба они долгие месяцы находились в больнице. Так начался тот мрачный период, когда я написал пьесу под названием "Черная жатва". Она отражала мои настроения, точно такие же, что и у многих моих соотечественников в те дни, когда жесткой нормой было воздерживаться от жалости к себе. Один приятель, талантливый музыкант, который никогда не имел возможности реализовать обещанное, говорил: "Кости выпали паршиво для этого поколения". Родившиеся в канун первой мировой войны, пошедшие в школу во время войны и в период последовавшей за ней "депрессии", бывшие студенты в "ревущие двадцатые", начавшие карьеру одновременно с банкротством рынка и Великой Депрессией, устроившиеся как раз вовремя, чтобы оставить все ради участия во Второй Мировой войне, они не чувствовали, что их судьбы могли бы стать предметом зависти. Они чувствовали себя скорее лошадью на скачках, вроде тех, о которых я вел передачу однажды летом. Гнедой жеребец по кличке Левый Берег, пробежав уже свыше мили с четвертью, отстал, когда, получив по голове подковой, брошенной самым нечестным образом другим наездником, споткнулся на дистанции; его жоккей растерялся, и седло соскользнуло. И кончилось тем, что им пришлось закончить гонку раньше времени. Когда я обрел работу, которая, как я полагал, даст мне финансовую возможность собрать вместе всю семью, Кэтлин умерла, а Майкл был помещен в санаторий. По прогнозам врачей ему предстояло провести там еще несколько лет. Я писал каждый день по двенадцать-восемьнадцать часов, но все еще не избавился от сомнений. Одна из моих пьес -- "Джиллис умерла" принесла мне большую награду, но очень мало денег. Другая была выбрана для публикации в книге "Лучшие пьесы года". Я послал экземпляр деду. Телеграмма пригшла немедленно. Я думал: "Как, должно быть, гордится мной старик". И действительно, в тот момент сам я собой очень гордился. Телеграмма гласила: "Смотри! Ты можешь выронить фонарь". Дед был прав. Только он напутал с временами -- я уже выронил его. Я был затерян в долине тьмы, как и все остальные. С каждым днем я был все дальше от своей мечты, и все ближе и ближе к миру, где мало заботятся о духовном.Когда я не писал, то сидел на песке Брэдфордского пляжа, смотрел, как набегают белые бурунчики, и терзал сам себя. Если бы только они могли выбросить к моим ногам немного мудрости! Часто я закрывал глаза и пытался вспомнить то чудо моего видения. Я жаждал услышать звук того мелодичного голоса, который обращался ко мне так много лет назад. Однажды ночью я играл в карты у своего друга. Вдруг зазвонил телефон. Молодой человек, назвавшийся Годфри, с радиостанции ВОМТ в Манитовоке предлагал мне работу. Он был директором на радио. Теперь, спасибо за его доброту, я тоже должен был им стать. Какое ужасное падение! Вечером, накануне отъезда в Манитовок, я принял ванну, тщательно вымылся, надел чистую пижаму и залез под белые простыни, надеясь, что мне удастся опять увидеть тот мой сон. Очнулся я от сна без всяких сновидений, как раз вовремя, чтобы успеть на поезд. Я сидел в "Северо-Западном" пассажирском вагоне, когда он грохотал мимо берега озера Мичиган, нырял под Проспект-Авеню и вилял вдоль залива Уайтфиш, и думал о том, что мое видение исчезло навсегда. В стуке колес, казалось, слышалось: "Прощай! Прощай! Прощай!" Я начал свою карьеру на радио в ВОМТ уже на следующий день. Первое приветствие от главного диктора немного походило на консультацию: "Радиодикторов -- на гривенник дюжина. Но с неделю можно продержаться. Держи свои гласные открытыми -- и ты будешь в порядке ВОМТ сейчас прекрасная, современная, преуспевающая станция, но в те далекие дни это было дитя, борящееся за выживание. Студия помещалась над мясным магазином, а передатчик был на верхнем этаже здания позади театра Микадо. В те дни, когда в мясном магазине внизу коптили колбасу, дым проникал сквозь пол и прилипал к башмакам. Постепенно он распространялся вверх по ногам. Если, ты работал до полудня -ты пах до колен. Если ты работал до вечера -- то благоухал до пояса. Я передавал новости каждый час с раннего утра до полуночи, поэтому я пах, как бочонок брауншвайгера с головы до пят. Когда я шел домой, собаки выбегали из подъезда, чтобы с надеждой обнюхать мои башмаки. Дикторы всегда определяли свои костюмы по аромату колбасы, которую коптили в последний раз, когда костюм был одет. Перед большим торжеством, -- например, пикником рабочих алюминиевой промышленности, -- тебя спрашивали: "Что ты наденешь, Билл? Свой свободный копченый или свой колбасный габардиновый?" Однажды вечером, когда я брал интервью у мэра, он взглянул неодобрительно поверх микрофона, понюхал воздух и сказал: "Вам бы подошла пара ломтей ржаного хлеба по бокам". На протяжении нескольких лет я работал на ВОМТ в Манитовоке, на ВХБЛ в Шебойгане, ВКББ в Дубьюке, КУТА, КСЛ, и КДИЛ в Солт-Лейк-Сити, КФБК в Сакраменто, КПО в Сан-Франциско, ВПЕН и ВКАУ в Филадельфии, и, наконец, на ВКАУ-Телевидении и на телевидении Си-Би-Эс. В одной из моих ежедневных передач "Сегодня у законодателей" я из первых рук узнал, что имел в виду Сократ, когда говорил: "О, жители Афин! Если бы я занимался политикой, я умер бы гораздо раньше, и ничего бы не значил ни для вас, ни для себя самого". Я все еще слышал, как щелкает зубами в студии преподаватель гражданского права. "Политика -- это дегенеративный ребенок прославленного отца, искусства управлять государством". Один год проходила жестокая политическая компания -- выборы нового члена комиссии по водоснабжению; это должностное лицо обвинялось в том, что в хранилище была упущена нефть. Неделю никто не пил в студии из-под крана. Если бы кто-то из дикторов случайно сделал глоток, ему следовало театрально зашататься, упасть на колени, скорчиться на ковре и громко завопить: "Вызывайте члена комиссии по водоснабжению!" В одно прекрасное утро ко мне подошел спортивный комментатор и сказал: "Хочешь быть спортивным диктором?" "Конечно". "Тогда приступай сегодня вечером. Я хочу открыть пивную. Я могу заработать больше за месяц, продавая "шнапс", чем здесь за год". Он был прав, конечно, за исключением того, что заработал он столько за неделю. Таким образом, в этот вечер на свой страх и риск я впервые вел репортаж о бейсбольном матче. Это была игра на звание чемпиона в турнире Американской Лиги -- наша команда играла против клуба польского городка из Северного Висконсина. Их разыгрывающего звали Борчижиковски, но другие имена были потруднее. Я попросил их мэнеджера послать кого-нибудь, чтобы помочь мне правильно произносить имена. Однако мой "корректировщик" был сражен предательским мячом, как только он уселся возле меня -- его унесли и оставили меня один на один с Борчижиковским. В развлекательном бизнесе я всегда придерживался девиза "шоу должно продолжаться", хотя никто никогда не объяснял мне, почему. Игра уже начиналась, и чтобы использовать хоть какие-то имена для их команды, я подключил в дело всех своих родственников. Я начал с зятя, Джонни Крайовски, пустив его под третьим номером. Он был в прекрасной форме. Мой дяд Клифф Вагнер играл в центре поля, мой кузен Арт Сирз был вторым номером, мой дядя Даффи -- справа, и так далее. И, вот несчастье, мой восьмидесятипятилетний дед в два удара сделал игру! Директор радиостанции, однако, отнесся к этому замечательно. Он вовсе не устроил мне головомойку. Он просто с добродушным смехом заметил: "А ты парень, огонь!" Месяцем позже я лежал в больнице с желтухой, и мои глаза были похожи на два яичных желтка. Дед поддержал мой дух, написав мне забавное письмо. Он очень обрадовался, узнав, что выиграл матч. "Неудивительно, что я чувствовал такую усталость", -- писал он. Дед знал уйму всего насчет болезней. Он ломал свое левое бедро дважды и правое -- один раз. Его лягали лошади -- в живот, плечо, голени, колени и в голову. У него было воспаление поясницы, плевры и бронхов. Бабушка говорила, что ожидает дедушкиной пневмонии так же, как весны и первой малиновки. Старик всегда приканчивал остаток любого лекарства -- не важно, кому его прописывали . Он говорил, что лекарство стоит больших денег, и просто стыд выбрасывать его. Это ему не вредило, кроме одного случая, когда он проспал тридцать семь часов. Но он заявил, что отдых был ему необходим, как бы там ни было. Я думал, что он наконец получил урок, когда по ошибке принял кошачьи пилюли от глистов, и его три дня рвало. "Ради Бога, дед, -- сказал я, -- ты вылечился, наконец?" Он ответил: "У меня не было глистов". Отец всегда говорил, что, если бы дед не был больным всю свою жизнь, то никто не смог бы с ним ужиться, его болезни -это благо для общества. Его письмо помогло мне быстро избавиться от желтухи. Я был немного разочарован, что он не упоминал о моем видении. Никто в семье вообще больше об этом не говорил. Даже матушка прекратила. Она высказывала предположение, что ошибалась, и я был не так уж мал, как они считали, когда впервые имел видение. Отец больше не нервничал, когда я беседовал с ним, потому что я больше никогда не упоминал о Боге. Обычно я просил у него пару долларов до зарплаты. Я думаю, его радовало, что все, что он считал во мне противоестественным, исчезло. "Спасибо Господу, он избавился от этого", -сказал он как-то матери. Но мне почему-то было жаль. Во мне погас внутренний огонь, согревавший меня в самые трудные и холодные годы, и я больше не чувствовал себя одним из Рыцарей Круглого Стола в поисках Святого Грааля. Я был средним, несчастным, несостоявшимся человеком, и жил как все: вставал, шел на работу, ложился в постель, умирал. Однажды утром, когда я наблюдал, как солнце раскрашивает веселым красным цветом холст неба над озером Мичиган, я сказал сам себе: "Либо есть Бог, либо Его нет. Если Его нет, тогда все это не имеет значения, мы -- лишь черви, которые появляются, живут несколько часов под солнцем и погибают. Но если Бог есть, и у нас есть души, мы неправильно ставим акценты". Я все это подробно объяснил как-то Ларри Джэннису во время игры на биллиарде. Он поразмышлял секунду, а потом сказал: "Ты себя нормально чувствуешь?" Я был к этому готов. "Смотри, Ларри, все выглядит таким образом. Существуют каменное, растительное и животное царства, но все они не имеют сознания. Они не ведают и не беспокоятся о смысле жизни. Мы, люди, понимаем и думаем. Мы не можем быть счастливы, если день за днем живем лишь ради плоти -наш мозг работает. К тому же мы живем по другим законам и имеем другую шкалу ценностей, нежели бессознательные существа. Такие вещи, как скромность, терпение, самопожертвование, снисходительность и доброта ставятся выше, чем достоинства животных, но жизнь не позволяет тебе развивать их. Некуда применить их в двадцатом веке. Но что тогда мы оставим после себя? Понимаешь, что я имею в виду? "Твой удар, -- сказал он.
– - Посмотрим, сумеешь ли ты положить восьмого в боковую лузу". Я промахнулся, но мне было интересно, не промахнулся ли я в своих рассуждениях тоже. Но если я прав, тогда, как люди, мы имеемошибочный взгляд на жизнь. Достигнув в своей эволюции той стадии, когда мы можем постичь духовные ценности, мы должны развивать духовную сторону своего естества. Вместо этого мы все еще цепляемся за телесные удовольствия, удовольствия более животные, чем человеческие. Я не возражал против всех чудес изобретательного человека, я лишь хотел расставить акценты. Мы тратили миллионы на спиртное, когда тысячи людей нуждались в молоке. Бесконечные автомобили неслись стройными рядами, когда тысячи людей не имели жилья. Мы были обществом выгоды, вместо того, чтобы быть обществом благополучия. Почему? Когда мы будем и тем, и другим? Было недостаточно вставать, идти на работу, ложиться в постель, умирать. И я устал гоняться за горизонтом, потому что он удалялся тем быстрее, чем скорее я мчался к нему. Я был уверен, что так или иначе я отказался от того, что было гораздо важнее всего, за чем я так гонялся. И тогда я встретил Маргарет.

Г Л А В А 15. ЛЮБОВЬ ВЛЕТАЕТ И ВЫЛЕТАЕТ В ОКНО

Джо Маллиган первым привлек к ней мое внимание. У нас на радиовещании он был специалистом по этой части. Каждую ночь он пел в ночном клубе "Серебряная туфля". Голос у него был лучше, чем у дяди Даффи, но ненамного. Денег за свое пение он не получал, но пить мог, сколько хотел. Конечно, ночи маловато, чтобы Джо успел выпить все, что хотел, но он старался. Домохозяйка выставила его из квартиры, поэтому он спал в студии на полу, беззаботно развешивая одежду на расставленных микрофонах. Из-за этого он враждовал с уборщицей, которая отказывалась орудовать своим пылесосом в его присутствии. Однажды утром во время моей программы "Утренний патруль" у них разгорелась жестокая битва. Маллиган обвинил ее зловредную машину во всасывании единственной пары хороших черных носков, на которой не было ни одной дырки. Она жаловалась директору, и Маллигану было приказано больше не спать в студии на полу. Потом я очень ему сочувствовал, потому что видел, как неудобно ему на фортепьяно. Маллиган представлял из себя странную смесь смелости и трусости. Он был весьма отважен с прекрасным полом, но ужасно боялся, что бедность может лишить его удовольствий. Я всегда поражался, как у Джо хватает сил постоянно интересоваться девушками. Он был хорошим диктором, но еще лучшим он был фармацевтом. Ипо Джо, называли мы его. Он был ипохондриком из ипохондриков. В авторучке у него был термометр. Каждый час он измерял свой пульс, и знал больше заговоров, чем злая ведьма с Запада. У Маллигана имелись: пилюли, полоскания, вяжущие средства, бинты, мази, масла и эликсиры на любой случай. У него было верное средство от любой воображаемой болезни. Главный инженер следил за тем, чтобы у Маллигана болезни не переводились. Он читал Джо медицинские журналы, обращая его внимание на неясные вопросы и редкие заболевания. К ночи Джо страдал всеми симптомами. В течение дня он содержал студию в такой стерильности, что с пола можно было есть. Однако, лишь только садилось солнце, и он добирался до "Серебряной туфли -- он делался обвисшим и раскисшим, как мокрая водоросль. Днем он был Джекилом, а ночью -- Хайдом. Но, как только он протрезвлялся утром, он проветривал подушку, открывал все окна, обрабатывал телефонную трубку антисептиком, и мыл руки каждый раз, когда распечатывал почту. Главный инженер говорил, что, если бу леди Макбет знала Маллигана, она никогда не произнесла бы слов: "Неужели эти руки никогда не станут чистыми?" Единственное, что могло заставить Маллигана забыть о своем здоровье и своих недугах -- красивая девушка. Если она лишь привлекательна, он предпочитал свою глотку, но, если она была по-настоящему великолепна, он словно бы подвергался воздействию волшебного лекарства. Он цитировал Шелли и Китса и самого себя, лишь бы выманить ее на ланч в этот же день. Поэтому я был заинтригован в то утро, когда он внезапно переборол жесткий приступ внушенной главным инженером желтой лихорадки и сказал мне: "Ты видел то чаровательное создание, которое только что вошло в студию, а?" Я взглянул, и увидел молодую леди, она несомненно была девушкой, которую каждый охотно пригласил бы куда-нибудь, чтобы вызвать ревность в своей подружке. Волосы цвета спелой пшеницы, глаза голубые, как яйцо малиновки, великолепные зубы, точеная фигура и улыбка, которая совершенно уничтожала все ваши благородные намерения не проявлять интереса. Ощущение возникало такое, будто разом зажгли все огни на рождественской елке. Нас было пятеро, наблюдавших за ней сквозь большое стекло студии, пока давалось интервью. Когда она закончила, мы все выжидающе обернулись к Маллигану. Мы смотрели на него, как на нашего эксперта по этим вопросам и ждали заключения и классификации. Он извлек свой бело-золотой портсигар (которым интересовалось Коллекционное Агенство всего день тому назад), увидел, что он пуст, попросил портсигар у меня и наполнил свой, и, пока он был занят всем этим, нам сделалось ясно, как много поэзии потребует это объяснение. "Есть девушки, -- сказал он мечтательно, -- которыми вы увлекаетесь. Есть такие, с которыми вы делаетесь большими друзьями". Он окутал себя облаком моего дыма. "Есть другие, которых вы нежно любите, обожаете и женитесь на них. "Она, -- сказал он, -- это все три сразу". Маллиган сбил пепел на мои башмаки и спросил, каково мое мнение. Это было похоже на сарказм. Маллиган утверждал, что мой подход к женщинам недостаточно свеж и современен. Извлекая схороненные и давно не востребованные ресурсы, я проговорил: "Ее глаза украдены у неба, ее губы -- это вишня, которую так любят синие птицы". Маллиган умел проигрывать. Он вышел и поднял мою руку над головой. "Чемпион!" провозгласил он. Потом он добавил: "Несмотря на то, что она носит бриллиантовое обручальное кольцо на левой руке, я, парни, ставлю на то, что приглашу ее сегодня к завтраку, три к одному, вместо обычного один к одному. Не считая пяти долларов, которые мне нужно занять у Билли, чтобы заплатить по счету". "Пять долларов!
– - пораженный, воскликнул я.
– - Куда ты ее приглашаешь -- в Чикаго?" "Мы не должны забывать про вино, не так ли?
– - объяснил он терпеливо.
– - И, полагаю, про вишневый ликер под конец". Я взглянул в бумажник. "Все, что у меня есть -- это пять долларов". Он был лаконичен. "Не бывает слишком большой цены, когда платишь, чтобы посмотреть, как работает мастер". Как только она вышла из студии, в комнате словно стало светлее. Маллиган двинулся прямо за ней, как конвойный эсминец, сопровождающий свой транспорт. "Крошка, -- сказал он, взяв ее за руку, -- ты и я сейчас отправимся в мир новых чудес". Вдруг взгляд голубых, как яйца малиновки, глаз, обернулся холодным орлиным взором. "Мы отправимся к лифту, -- сказала она, -- но только один из нас поедет вниз". Я прошептал главному инженеру: "Ставлю семь к одному против". Маллиган, тем не менее, словно бы не чувствовал арктического холода. Он махнул мне рукой и сказал беспечно: "Билл, возьми мои две следующих передачи. Это божество и я отправляемся на завтрак через врата рая". Он искусно маневрировал за ней к лифту. "Прежде чем мы спустимся в вестибюль, -сказал он ей, -- я перечислю тебе многие причины, почему твоя жизнь начинается только лишь с этого дня". Я открыл Маллигану кредит только по единственной причине -- он был отважный маленький нищий. Казалось, он уже выиграл, потому что она сладко ему улыбалась. "Вы не будете против, если я предложу кое-что, что, мне кажется, будет весьма удобным". Он поклонился и подмигнул нам, как человек, выполнивший свою миссию. "Назови, что хочешь, Прекрасные Локоны, и все будет исполнено". "Ты берешь его программы, -- сказала она, показав на меня, -- а мы пошлем тебе замечательную телеграмму из Гонолулу". Когда закрывались двери лифта, я увидел оскорбленный взгляд Маллигана, взгляд, который недвусмысленно говорил: "Она предпочла пиво, хотя могла выбрать шерри". Я понимал, что она воспользовалась мной, чтобы отделаться от Маллигана, но, если бы у меня было время вернуть мои пять долларов, я мог бы на них пригласить ее позавтракать. Я извинился за Джо. "В его карбюраторе богатая смесь, -- сказал я, -- в его характере есть хорошая черта, если... Она засмеялась. "Вы очень голодны?" "По правде сказать, -- признался я, -- да, но я не могу купить вам даже зубочистку для маринованной селедки". "Мы можем платить каждый за себя". Во мне был маленький Маллиган, и я усмехнулся. "Пусть -- за себя". Это был самый удивительный завтрак, который мне приходилось когда-нибудь есть. Совершенно не помню, какая была еда, но ее голос звучал как виолончель Пабло Казальса. Ее звали Маргарет. Ей нравилась труба Армстронга, пакетботы Зеленого Залива и неострый мясной соус у Джона Чили. К счастью, Луи Армстронг должен был приехать на однодневные гастроли в следующую субботу, а я должен был вести передачу. Она согласилась пойти со мной. Я объяснил, что уже несколько лет не танцевал, и что, может быть, мы лучше приготовимся к субботе, если будем вместе ужинать и танцевать три следующих вечера. Я следил за выражением глаз и видел: Северную Атлантику, Неаполитанский залив, наконец, голубизну яиц малиновки! Со вздохом облегчения я допил свой кофе. Когда я возвратился на студию, парни меня ждали. Маллиган подготовил их к рассказу о неудаче. "Ну?" -- спросил он. Я улыбнулся. "Убери этот глупый оскал со своего лица, -- сказал Джо, -- и расскажи нам, что было". Я начал голосом, которым я всегда представлял старую сладкую дирижерскую палочку -- Гая Ломбардо: "Есть девушки, которыми вы увлекаетесь. Есть..." "Это неважно, -- прервал Маллиган.
– - Как ты заплатил за завтрак?" "Она платила, -- сказал я им, стряхивая пепел моей сигареты на башмаки Маллигана. Я потребовал свои пять долларов и ушел делать спортивную программу, мурлыча "Лишь Жиголо". Я зашел за Маргарет в субботу и прежде всего заметил, что она сняла свое бриллиантовое обручальное кольцо. Когда мы танцевали после передачи, я подумал, как подходят к случаю завораживающие слова, которые пела труба Сатчмо: Марджи! Я весь в думах о тебе, Марджи. Это было правдой уже три дня и три ночи. Я всем расскажу, что люблю тебя. Не забудь, что ты мне обещала. Я дом купил и кольцо, и все остальное... Стоп, повеса, предостерег я себя. Ты отец трехлетнего сына и пятилетнего сына. Хорошо строить воздушные замки, но не жить в них. Во время последнего вальса она сказала: "Я кое-что хочу тебе сказать. Это может тебя удивить". Удивить меня! Подожди, пока я выложу новости о моем семейном положении. Я знал, что ей не сказать ничего такого, что бы перевесило это. Она мне улыбнулась. "Ты интересуешься религией?" Я чуть не выронил ее. Она все-таки меня удивила. "Только не эту минуту", -- сказал я откровенно. "Ты заинтересуешься, когда услышишь, в чем дело", -- сказала она весело. Я выразил сомнение. "Я знаю, что в тот момент, когда ты смотрел на меня через окно студии, между нами возникло что-то важное. С тех пор я все хотела тебе это сказать. Поедем куда-нибудь и поговорим об этом". Мы поехали на пляж. Некто подготовил великолепные декорации для этой сцены: полная луна, мягкий песок и ласковые волны. Мы оставили радио в машине включенным. Это был Хэл Кэмп в отеле Дрейка, и Скинни Иннис выводил тремоло в "Ночи и дне" так, как только он это умеет. Я взял руку Маргарет и как бы невзначай поинтересовался: "Что случилось с твоим бриллиантовым кольцом?" "О, это!
– - сказала она с легким смехом. И это было все, что она сказала об этом -- вплоть до сегодняшнего дня. Я часто думал, кто был этот бедняга, и втыкал ли он булавки в тряпичную куклу, похожую на меня. Я решил, что был недостаточно честен, и что она может захотеть вернуть кольцо на место, когда все узнает, поэтому сказал прямо: "У меня двое сыновей". Я ожидал, что лава извергнется из Везувия. Но извержения не было -- было значительно холоднее. "Но жены нет", -- добавил я быстро. "Мальчики -- это прекрасно, -- сказала она.
– - Я всегда хотела иметь пятерых". Я подумал, что, вот бы ее пятеро включали двух моих. Это было приятная мысль. Постпенно я успокоился и рассказал ей все о дедушке, Миннесоте и своем видении. Она была очень удивлена. "Как странно!
– - сказала она.
– - Это было примерно в то время, когда он был в Миннеаполисе". "Кто?" "Абдул-Баха". "Кто?" "Сын Бахауллы". "О!
– - сказал я, совершенно озадаченный, -- это все объясняет. Ничто не может внести такую кристальную ясность, как откровенный ответ". "Извини, -- сказала она, смеясь.
– - Бахаулла был основателем Веры Бахаи". "Имя звучит по-восточному". Она расмеялась. "Конечно. А как, ты думаешь, звучало имя Иисус Христос для римлян? Как Джон Смит?" Еще пять минут назад я элегантно подводил разговор к теме любви и брака, а теперь неожиданно оказался в середине Нового Завета. Я сказал себе: "Осторожнее. Эта Далила может остричь тебя". Я прервал разговор, подняв ее с песка. "Я, пожалуй, пойду домой, -резко сказал я.
– - У меня рано передача". "Конечно".
– - Ее глаза глядели еще дружелюбно, но с обидой. Мы оба молчали, пока автомобиль скользил вдоль Лэйкшор-Драйв. Как я мог объяснить, не оскорбив ее чувств, что единственная тема, которую мне никак не хотелось обсуждать в эти дни, это религия. Я говорил об этом нетерпеливо и с энтузиазмом многие годы со всеми подряд, но встречал только все более прохладный прием, и, наконец, счел весьма разумным компромисс, который позволил нам с дедом воссоединиться так много лет назад: "Вы можете говорить о Боге, но не трогайте церкви". Я внимательно изучал каждую религию, секту, культ и верование, какие только смог обнаружить на Востоке и на Западе. Сначала я надеялся обнаружить где-нибудь нечто, что выведет меня на тот удивительный образ из моего сна, или, по крайней мере, объяснит его значение. Искал я напрасно, со все убывающим интересом, пока, в конце концов, не был сыт религией по горло. И я бросил это. Три года я никому не говорил о своем видении. Сегодня вечером -- впервые, и рассказал я об этом Маргарет только потому, что хотел, чтобы она знала обо мне все, прежде чем я предложу ей выйти за меня замуж. Ночь отражала мое настроение. Луна исчезла, спрятавшись за темными тучами. Вскоре начался дождь. Я включил "дворники". Они монотонно ширкали взад и вперед, и в такт им, я мысленно говорил: "Проклятье!" Я зажег сигарету. Неожиданно в моей памяти вспыхнули слова деда, произнесенные им в день, когда он привел доктора, чтобы тот в первый раз взглянул на меня. Я все рвался поиграть с Джимми Миддлтоном, несмотря на то, что он болел свинкой. Дед сказал: "Нет". Я прокрался через заднюю дверь к Миддлтонам, и был выставлен из дома. Я приставил лестницу к стене и влез в спальню Джимми. Мы сыграли три партии в шашки. Он проиграл, но наверстал свое впоследствии. Вскоре мои щеки надулись, как главный парус галеона. Когда дед привел в мою комнату доктора, он сказал: "Я хочу, чтобы ты познакомился с моим свиноголовым внуком". Неужели и теперь я был свиноголовым? Тут я ничего не мог поделать. Я оставил машину у подъезда Маргарет. "Прости", -- сказал я. "Ничего. Ты можешь взять до утра машину". "Нет, спасибо, -- сказал я сдержанно.
– - Я люблю гулять под дождем". "Я дам тебе плащ". "Не беспокойся". "Подожди здесь, -- настаивала она.
– - Пожалуйста". Она быстро взбежала по ступенькам. Вернулась она без плаща, но в руки мне сунула книгу. "Прочти это, -- сказала она мне.
– - Мне кажется, ты найдешь здесь кое-что, что крепко удивит тебя". Несмотря на мою холодность, она держалась, как ни в чем не бывало. Ее глаза были теплы и светились каким-то внутренним счастьем. Она выглядела так соблазнительно, что я забыл про свое настроение и наклонился, чтобы поцеловать ее. "Не сегодня, -сказала она.
– - Я слишком взволнована из-за того, что ты прочтешь эту книгу". Потом она наклонилась сама и, неожиданно поцеловав меня, побежала назад вверх по лестнице. Этот незаслуженный поцелуй согревал меня по дороге домой, но он не мог сохранить меня сухим. Мое состояние отрешенности лучше всего передают мои слова, которые я произнес, когда обнаружил, что промок до нитки. Я вдруг остановился в дверях и сказал: "О Господи! Что я сделал с плащом, который она дала мне?" Я бросил книгу на кровать и переоделся в пижаму. Я сделал сэндвич из маринованного, с укропом, огурчика и французской булки, и чашку крепкого черного кофе. Когда я залезал в кровать, книга упала на пол. Я было о ней совсем забыл. Я поднял ее и начал листать. Это был текст публичного выступления, которое дал Абдул-Баха во время своего визита в Америку из Святой Земли накануне Первой Мировой войны. На внутренней стороне форзаца было посвящение Бахаулле от Льва Толстого, который писал: "Весь мир ищет решение своих проблем. Здесь, в Акке, есть Узник, Бахаулла, у которого имеется ключ". "Ладно, -- сказал я скептически сам себе, -- посмотрим". Я начал читать. Примерно в два часа я понял, почему Маргарет так разволновалась, когда я упомянул о своем детском видении. Меня словно пронзило током, когда перевернув одну из страниц, я увидел дату: 20 сентября, 1912 год. Это были те самые день и год моего первого видения! Абдул-Баха выступал в Миннеаполисе, штат Миннесота, в тот день. Он выступал совсем недалеко от маленького городка, в котором я жил я увидел видение. Я читал слова, сказанные им, очень внимательно. Было в них что-то смутно знакомое. Он призывал человечество искать истину самостоятельно и не идти по стопам тех, кто принимает все вслепую. Я закрыл глаза и увидел нашу старую комнату с зелеными вельветовыми шторами, выцветшими обоями и потертым диваном. Отец отложил свою утреннюю газету, подхватил меня и усадил верхом себе на ногу. Я играл в лошадки, и он мчал меня в Банберри-Кросс. "Человек приходил в эту ночь", -- сказал я ему. Отец засмеялся. "Кто приходил?" "Человек". "Что за человек?" "В моем сне". Я был ссажен, не доехав до Банберри-Кросс. Отец был расстроен. "Этель!
– - позвал он.
– - Он опять про это". Мать торопливо вошла. "Что тебе не нравится?" Отец уже надевал свой пиджак. "Он снова видел во сне этого сияющего человека". Мать бережно подхватила меня и поцеловала. "Конечно, он видел". Онав нежно прижала меня к себе. "Нас всех посещают скверные сны". "Это был хороший сон", -сказал я ей. "Как выглядел человек?" -- спросила она. "Я не знаю". "Что он говорил?" "Он сказал: "Не следуй по их стопам". Мать отпустила меня. Отец обернулся в дверях. "Слава Богу, я работаю в шахте и не прихожу, пока совсем не стемнеет". На следующее утро отец брился, когда я вошел в ванную. "Как меня зовут?" -- спросил я его. Мы раньше часто играли в эту игру. "Тебя зовут, -сказал он, -- Уильям Бернард Патрик Майкл Теренс Сирз". "Тогда почему он назвал меня Петром?" "Кто?" "Человек". "Что за человек?" "Человек, который приходил ко мне во сне". Отец порезал бритвой подбородок. "Этель!" Мать возникла словно ниоткуда. Она была очень терпелива со мной. "Ты уверен, что он назвал тебя Петром, дорогой?" Я кивнул. "Он сказал: Рыбачь, как Петр". В это утро отец ушел на работу с лицом, выбритым наполовину. Он велел матери отвести меня к доктору до его возвращения домой. Я отложил книгу Маргарет, поднялся и сделал себе чашку кофе. Потом снова начал читать. Позже в этот же день Абдул-Баха выступал в Сент-Поле, по другую сторону реки. Он призывал человечество быть как "рыбак Петр" в их неколебимой вере и энергично вылавливать души людские. Будь как Петр! Я положил книгу. Сна не было ни в одном глазу.

Г Л А В А 16. ДОБРОДЕТЕЛЬНЫЕ СКРЯГИ, ЩЕДРЫЕ КЛЕВЕТНИКИ И ДРУЖЕЛЮБНЫЕ ВОРЫ.

Утром первым делом я попытался дозвониться до Маргарет, но она не отвечала. Я знал, что она ежедневно слушает мою утреннюю передачу, поэтому попробовал передать сообщение с помощью музыки. Я исполнил: 1. Марджи 2. Все любят мою Маргарет 3. Маргарет, моя Маргарет 4. Прости меня 5. Прости меня, я заставил тебя плакать Плакать я ее не засталял, я заставлял ее смеяться, но я знал, что она поймет мои извинения, если услышит. Около десяти часов я получил телеграмму: "Прощаю. Надеюсь, тебе понравилась книга. Люблю. М". Я тотчас же позвонил ей. Ответа не было. В полдень я выехал. Я хотел взять другую книгу и извиниться лично. Ее соседка по комнате отворила дверь, когда я постучался в квартиру. "Маргарет нет", -- сказала она. "Где же она?" "Она уехала в школу Бахаи". "А где эта школа?" "Которая именно?" "О, Господи, а сколько же их?" "Одна в штате Мэн, одна в Мичигане, одна в Колорадо и еще одна в Калифорнии". "В какую же отправилась она?" "Я не знаю". Я уверен, что она знала, но получила специальное задание держать меня в неопределенности. Я это заслуживал, потому и не стал настаивать. Она предложила мне чашку чая и сказала, что Маргарет должна возвратиться через месяц. Наше получасовое общение открыло мне глаза. Месяц назад я был ведущим на церемонии университетсокго банкета для ученых, исследовавших первый подводный взрыв атомной бомбы на атолле Бикини. Один из них так ответил на мой вопрос об относительности: "Видите этого весьма лысого доктора на том конце стола?" "Да". "Вы согласны, что волос у него совсем немного, не так ли?" "В самом деле, совсем мало". "Но если вы найдете пяток волос в этом супе, вы скажете: В этом супе чертовски много волос. Верно? Это и есть относительность". Двадцать четыре часа назад я и не слышал о бахаи. Теперь я узнал, что бахаи есть в каждой стране, на каждом острове, и школы их -- повсюду. Соседка Маргарет протянула мне книгу. На ее личике было очень забавное выражение. "Маргарет оставила это для вас. Она сказала, что вы за ней зайдете". Маленькая чертовка! "А как вы догадались, что это именно я?" -- поинтересовался я. Ее соседка улыбнулась. "О, вы не слишком высокий, не слишком темноволосый, не слишком красивый -- но вы в порядке". Когда она открыла дверь, чтобы впустить меня, она сказала: "Чем вы на самом деле интересуетесь -- книгой или голубыми, как яйца малиновки, глазами?" Я покраснел. Она засмеялась. "Без глаз тут не обошлось". Я ответил честно. "Сначала на сто процентов это были яйца малиновки, но теперь и то, и другое поровну". Я прочитал книгу в ту ночь. На следующий день за завтраком я стал обсуждать ее с Маллиганом. Он сказал: "Прошу тебя! Не за едой". Ни от кого из друзей я не получал ощутимой поддержки. "Мне кажется, ты говорил, что сыт религией по горло?" "Не религией, -- ответил я, -- а тем, во что превратили религию". "Напиши мне точный отчет, но не торопись. Я собрался на гольф, а не на исповедь. Передай мне клюшку номер девять". Я передал ему номер семь, и он промахнулся. Так ему и надо. Один из самых близких мне друзей ("для твоего же блага, Билл") сказал мне доверительно: "Забудь это. У тебя хорошая работа и пара чудесных ребятишек. Чего ты еще хочещь? Зачем ты впутываешься в это?" "Что ты там нашел, Билл? Это бессмысленно". Я решил взять быка за рога. Я пригласил к обеду лицо, хорошо известное в церковных кругах. Когда мы закурили сигары, я попросил его откровенно сказать мне, что он знает о Вере Бахаи. Мне было совершенно ясно, что все его сведения об этом можно уложить в конверт и за два цента отослать в Сингапур, но атмосфера сделалась такой же прохладной, как вино. Он не только пренебрежительно отозвался о ней, но еще и посмотрел на меня с таким сожалением, будто подозревал, что у меня съехал чердак. Вдруг я опять сделался маленьким мальчиком, прыгающим босиком по пыльной дороге, печатающим следы "динозавра", ведущие к дедушкиному амбару. Я решил, получив жалованье, слетать к старику и потолковать с ним. Я вошел в амбар и уселся на ящик с овсом. Дед как раз кормил старого толстого Принца. Он отлично меня видел, но не промолвил ни слова. Будто я никогда не покидал этого дома. Наконец, он оглянулся. "Не сиди, как индеец в сигарной лавке, -- сказал он, -- лошади должны быть накормлены". Я зачерпнул меру зерна и отнес в стойло Бьюти. Она узнала меня и позволила погладить по носу. После того, как мы накормили, напоили и устроили на ночлег лошадей, мы снова уселись на ящик с овсом. Мы молча сидели некоторое время, покуда дед проделывал новое отверстие в поводе для Бьюти. "Ну, выкладывай", -- сказал он. Я рассказал ему всю историю. Когда я закончил на том, какой холодный прием ждал меня от моего собрата по церкви, он начал посмеиваться. "Никогда не справишвай у Нимрода об Аврааме, -- сказал он, -- у фараона о Моисее, у фарисеев о Христе, и у щенков молокососов о старых друзьях". Дед очень заинтересовался Бахауллой. Он хотел узнать о Нем поподробнее. Я рассказал ему то немногое, что знал: что Вера Бахаи возникла в Персии в 1844 году, и что Бахаулла, видимо, азиат. Дед опустил на нос свои очки и холодно взглянул на меня. "Я, кажется, замечаю, что ты с пренебрежением задираешь свой западный нос?
– -спросил он.
– - А кем же, по-твоему, был Христос, американским индейцем?" Между дедушкой и Маргарет было много общего. "Персия -- мусульманская страна, -- сказал я.
– - Мне кажется, именно поэтому все шарахаются от меня, стоит мне заговорить. Они полагают, что это какая-то мусульманская секта". "Я весь дрожу от страха, -- ответил дед, пробуя пряжку на новом отверстии повода. Пока он подгонял недоуздок на Бьюти, он все мне растолковал. "Будда был индийским принцем, но столетиями Его вера называлась сектой индуизма, потому что он вырос в Индустане. Христос был евреем, и в течение столетий люди думали о Его учении, как о секте иудаизма.
– - Он вернулся на ларь с овсом.
– - А известно ли тебе, что первые пятнадцать епископов христианской церкви были обрезанными евреями?" "Ты очень много читаешь", -- сказал я ему. "Это помогает мне не считать чудным чье-то имя только потому, что оно ново для меня", -- сказал он. По временам он делался весьма разъяренным старым джентельменом, но у него всегда была благая цель. Он любил наносить уколы в то, что он называл людскими "пузырями самодовольства". "Был парень по имени Тацит, -- сказал дед, -- историк, мне рассказывали. Он в высшей степени одобрял императора Нерона за подавление секты иудеев, сторонников культа Назарянина. Несомненно, Рим приветствовал бы религию, лидер которой носил бы имя Маркус, Люциус или Кайюс -- но Иисус из Назарета? Азиатский вздор!" "Ты считаешь, что Бахаулла может быть прав?" "Откуда мне знать?
– - фыркнул дед.
– - Хотелось бы побольше разузнать об этом. Но я скажу тебе одну вещь, -- я бы не отказывался от этого только потому, что мои друзья не сочли это истиной.
– - Он снова начал посмеиваться, и я приготовился слушать еще одну историю.
– - У меня когда-то был друг", начал он, в Айове. Он хотел основать новую газету. Беда была в том, что все читали "Трибуну". Уже много лет. Он решил действовать, несмотря ни на что. Он назвал свою газету "Истина". Ко дню, когда выходила его газета, он тщательно инструктировал всех своих продавцов. Когда кто-нибудь спрашивал вечернюю газету, продавец интересовался:"Что вы хотите? "Истину" или "Трибуну"? Единственным способом узнать истину было -- взять и прочитать. И я предлагаю тебе сделать что-нибудь вроде этого". "Неважно, сколь популярную?" "Чего ты хочешь? "Истину" или "Трибуну"?" "Я работаю в шоу-бизнесе". "Свет, который мы видим ночью от Северной Звезды, покинул ее двадцать шесть миллионов световых лет назад. Сколько лет ты в шоу-бизнесе?" -- проворчал дед. "Ну хорошо, -- сказал я ему.
– - Оставь меня в покое". Он по-настоящему вскипел. "Мир создавался не теми, кто был популярен. Шуберт получил около шести сотен долларов за все, что он сделал в жизни, потому что считалось, что он писал "звонкие мотивчики". Гарвей был изгнан из медицины теми, кто возражал против его утверждения, что в нашем теле есть насос, гоняющий кровь по сосудам. Пастер почти бежал из Франции, когда имел смелость заявить, что обнаружил под своим микроскопом маленьких "животных", которые делают людей больными. Эдисона называли тупогловым за то, что он собирался заключить свет в бутылку. Линкольн был застрелен в Фордовском театре, когда он сказал, что народ не может быть наполовину в рабстве, а наполовину свободен. Джордано Бруно был сожжен..." "Ладно!
– - воскликнул я.
– Я понял твою мысль". Лошади забеспокоились, Бьюти ударила в пол копытом и громко заржала. Дед поднялся и пошел в дом. "Я оставлю тебя обсудить это с Бьюти, -- сказал он.
– - Может быть, она научит тебя немного лошадиному разуму". После того, как он ушел, я встал и похлопал Бьюти по крупу. "Дед-самоучка -- это ужасная штука, Бьюти, -- сказал я ей.
– - Она снова ударила копытом в пол.
– - Если его очки не направлены внутрь ящика с овсом, они погружены в Плутарха на глубину многих веков". Бьюти была согласна. Или, может быть, это просто я напомнил ей о ящике с овсом. Во всяком случае, она снова заржала, и я нарушил правила и сыпанул ей лишнюю меру зерна. После обеда дед принес карты и доску для игры в крибедж. Я чувствовал, что у него есть что-то на уме, что он хочет высказать, прежде чем мы начнем играть. "Выкладывай", -- сказал я ему. "Не хотел бы, чтобы это звучало чересчур напыщенно -- то, что я сказал в амбаре, -- сказал он.
– - Но правда такова сынок, что я и сам как будто прирос к этим твоим мечтам. Как будто они отчасти мои. Видимо, я старею и хочу как-то продлить молодость. Мое кровообращение медленнее государственного правосудия". Он разжал и сжал правую ладонь. "В этой руке нет настоящей крови со времен правительства Тафта". Он наклонился и оцарапал меня бакенбардом. "Беда с твоим старым дедом, -- сказал он, -- все смотрит, как другие птицы улетают на юг, и сам хочет улететь, да не может. Нет у него для этого крыльев. Я, точно старый петух, сидящий на заборе и наблюдающий, как другие пролетают у него над головой. Я пытаюсь присоединиться к ним, но, как ни машу крыльями, все равно лишь падаю на землю. Поэтому я пытаюсь возместить разговорами свою неспособность летать. Сдавай карты". Через три часа он сказал: "Пятнадцать два, пятнадцать четыре, пятнадцать шесть, ход восьмеркой -- это будет четырнадцать, а у его милости -- пятнадцать, и я вышел". Я вздохнул. "Для человека с такими высокими идеалами ты удивительно замечательно мошенничаешь, играя в крибедж". Он засмеялся. "Не будь фанатиком, -- сказал он.
– - Мы все -- странная смесь хорошего и плохого, сынок. Щедрые клеветники, добродетельные скряги, дружелюбные воры". "И увертливые философы", -- добавил я. Он сменил тему. "Помнишь ту хорошенькую девочку по соседству, из-за которой ты терял голову? Марджи Келли?" Я кивнул. "Она спрашивала о тебе на той неделе". "Как она сейчас?" "У нее золотое сердце, но оно скрыто в целой горе плоти. Она массивнее, чем круп Бьюти и безобразна, как новорожденный теленок, но, я так понимаю, она удивительно готовит". "У меня теперь другие интересы". "Так я пошел, -- сказал он и захромал к постели.
– - Он тихо напевал себе под нос: "Марджи! Я весь в думах о тебе, Марджи". Новости распространяются быстро.