Мегрэ рисовал какие-то каракули карандашом на промокашке, а перед глазами его был образ Оноре Кюэнде, сидевшего у окна гостинички с подозрительной репутацией.

— Лет десять — двенадцать назад… Дом купил Вильтон. У него есть еще второй, не менее шикарный, в Отейе, а также маленький замок в Бесс, неподалеку от Мезон-Лафитт…

— Он играет на скачках?

— Насколько мне известно, постоянно посещает скачки, но собственной конюшни у него нет.

— Американец?

— Нет, англичанин. Но очень давно живет во Франции.

— Откуда у него столько денег?

— Я говорю только то, о чем узнал сам. Он происходит из семьи крупных промышленников и получил в наследство ряд патентов и лицензий. Это приносит много денег без всяких усилий с его стороны. Он путешествует почти по полгода, на лето снимает виллу на мысе Антиб или Ферра, состоит в нескольких фешенебельных клубах. Мой журналист утверждает, что человек он очень известный, но в кругах скорее закрытых, и поэтому его имя редко можно встретить в прессе.

Мегрэ встал, шею обернул шарфом, надел пальто.

— Идем! — бросил он коротко. А Люка сказал:

— Если кто-нибудь будет меня спрашивать, я буду через час.

Мороз и гололед привели к тому, что улицы были почти такие же, как это случается в августе, пустые. На узкой улочке Нев-Сен-Пьер никого не было видно, далее играющих детей.

Над полуоткрытыми дверями отеля «Ламбер» висел шар из молочного стекла с лампочкой внутри, а на месте портье в холле, где пахло затхлостью, сидел старый человек, который, Опершись спиной о калорифер, читал газету.

Он сразу узнал инспектора Фумеля и, вставая, буркнул себе под нос:

— Начинается… Я с самого начала знал, что будут неприятности!

— У вас не будет никаких неприятностей, если вы умеете держать язык за зубами. Комната Кюэнде еще никем не занята?

— Нет. Он заплатил за месяц вперед. Я мог бы, правда, сдать комнату после 31 января, но поскольку этот господин оставил свои вещи, я решил подождать.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Сейчас, постараюсь вспомнить… Если не ошибаюсь, то в субботу… а может быть, в пятницу… Лучше всего спросить горничную.

— Он предупреждал вас, что надолго оставляет комнату?

— Он мне ничего не говорил. Он вообще никогда ничего не говорил.

— А в ту субботу или пятницу… во сколько он ушел?

— Не знаю. Это не я, а моя жена его видела. Ночью, когда кто-нибудь из наших жильцов приходит с девушкой, им не нравится, чтобы их видел мужчина… Это их смущает. Поэтому ночью дежурит моя жена.

— Она вам ничего не говорила?

— Вы можете сами с ней поговорить. Через минуту она придет.

В холле воздух был нагретым, застоявшимся, спертым и при этом насыщенным каким-то странным запахом, и все это вместе напоминало запах, царящий в метро.

— Если не ошибаюсь, жена говорила, что в тот вечер он вообще не выходил.

— Это часто случалось?

— Иногда. Он покупал себе что-нибудь поесть и возвращался наверх в свою комнату. Мы видели, как он поднимался по лестнице с газетой и покупками. Он говорил «спокойной ночи» и не показывался до утра.

— А в тот вечер он выходил и не вернулся?

— Трудно сказать, на следующее утро его в комнате не было. Ага, вспоминаю: жена говорила, что видела его ночью. Она провожала какую-то пару в их комнату на первом этаже, в глубине коридора. Пошла принести им чистые полотенца и услышала, что кто-то спускается по лестнице.

— Во сколько это было?

— Сразу после полуночи. Жене даже стало интересно, кто выходит в такое время, но, когда она вернулась с полотенцами, этот кто-то был уже внизу.

— Когда вы узнали, что он не ночевал в своей комнате?

— На следующий день. Часов здак в десять-одиннадцать, когда горничная постучала в его дверь, чтобы убрать номер. Никто не ответил, поэтому она вошла и заметила, что постель не была разобрана на ночь.

— Вы не сообщили в полицию, что жилец вышел и до сих пор не возвратился?

— А зачем? Разве постоялец не может делать то, что ему нравится? Он заплатил. Всегда платил вперед. Часто случается, что жильцы выезжают и никого заранее не предупреждают…

— Выезжают и оставляют свои вещи?

— Чего там они стоят, эти вещи?

— Проводите нас в его комнату.

Владелец гостинички, шаркая туфлями, потащился за ними наверх. Он был еще не старым, но передвигался с трудом, и на лестнице почувствовал одышку.

— Это на четвертом этаже, — выдохнул он.

На лестничной площадке лежала целая гора постельного белья, двери нескольких комнат были открыты, видимо, на время уборки.