Комиссар, худой, низкорослый мужчина, был целиком поглощен картами.

В окрестности Доля? — тем не менее поинтересовался он.

— Да. Я только что просматривал его личное дело.

Он из деревеньки Серван.

— Любопытно!

— Почему?

— Ломтик кекса, господин Мартен?

— Потому что один из моих инспекторов тоже уроженец Сервана.

— Вам ходить, капитан.

В полночь гости распрощались на тротуаре, и вскоре голоса их затихли в глубине пустынных улиц под мелким и теплым весенним дождем.

В девять утра комиссар пришел на вокзал, в левом крыле которого, рядом с платформой отправления дальних поездов, находился его кабинет. Комиссар всегда здоровался за руку с обоими своими инспекторами.

Пожимая руку Гонне, он о чем-то вспомнил, наморщил лоб, и в голове его всплыла фамилия Гийом.

— Кстати, — сказал он, — в Ла-Рошели живет ваш земляк.

— Уроженец Сервана?

— Да. Это учитель немецкого языка в лицее. Зовут его Гийом, Жан Поль Гийом. Впрочем, говорят, на днях он спятил.

Жан Поль Гийом? — повторил Гонне, в свою очередь морща лоб. Потом тряхнул головой и отрезал:

— Не может быть.

— Почему?

— Потому что Гийом в Индокитае.

— Вы уверены?

— Он мой друг детства, мы с ним на «ты». Он чуть не женился на моей сестре, и только случайность помешала свадьбе.

Комиссар пробурчал что-то вроде: «Я здесь ни при чем», и проследовал к себе в кабинет. Немного погодя, принеся ему бумаги на подпись, Гонне переспросил:

— Вы уверены, что директор имел в виду Серван?

— Абсолютно. Позвоните ему, если желаете.

Дождь ночью шел всего два часа. Так продолжалось уже несколько дней, и каждое утро небо было совершенно ясным.

Рынок ломился от молодой спаржи, появились не, только красная и черная смородина, но даже корзинки с земляникой.

В семь утра Элен отправилась туда — она делала эта два раза в неделю. Когда она вернулась, Антуан кончал завтракать.

— Мама еще не спускалась?

— Только что ушла наверх.

— А отец?

— Кажется, еще в постели. Говорит, что устал.

Антуан утирает губы, надевает фуражку и берет книги. Элен застилает кухонный стол старыми газетами и раскладывает овощи. Чуть позже спускается озабоченная мать и отдает дочери распоряжение:

— Отнеси отцу чашку горячего молока.

Ж. П. Г, не болен. А если плохо спал, то лишь потому, что с вечера переел. Когда в семь часов он проснулся, под носом у него, дрожа от колыхания штор, играл на подушке солнечный зайчик, который каждое утро добирался сюда. Ж. П. Г, решил поспать еще.

Потом в комнату вошла жена. Сквозь полусомкнутые ресницы он видел, что она враждебно наблюдает за ним.

— Спишь?

Он сделал вид, что просыпается.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Не знаю. Думаю, мне лучше полежать.

Эта уловка поможет ему обрести покой. Кроме того, Ж. П. Г, не хватает духу снова мерить шагами улицы, а заглянуть в кафе «Мир» он не осмелится — там рискуешь встретить Мадо и ее сожителя.

— Доктора вызвать?

— Нет. Я хочу пить.

Теперь он опять один и ждет, глядя в потолок. Это состояние напоминает ему ежегодную ангину, которой он подвержен с наступлением первых холодов в конце октября — начале ноября.

Он и впрямь устал. Ноги под влажными простынями словно налиты свинцом. Он слышит, как открывается и закрывается за Антуаном входная дверь. Потом различает шаги Элен на лестнице.

Дочь входит с чашкой молока в руке и вносит с собой утреннюю свежесть улицы. Кожа у нее порозовела, волосы словно унизаны жемчужинками росы.

— Нездоровится? — спрашивает она.

— Да нет.

Он сидит в кровати, откинувшись на две подушки, улыбается дочери и пьет молоко. Когда у него ангина, в молоко добавляют две капли йода.

— Что говорит мама?

— Ничего не говорит. Расстраивается.

Элен оставила дверь полуоткрытой и держится довольно далеко от постели. Ж. П. Г, не спускает с нее глаз, и это, видимо, смущает ее, вызывает в ней невольную тревогу.

— Ты довольна?

— Чем?

Ж. П. Г, не решается объяснить. Просто не может.

Он отдает себе в этом отчет и, маленькими глотками отпивая молоко, смотрит на обнаженные руки дочери.

«А не рассказать ли ей все, как рассказывают подружке?» — мелькает у него мысль.