Я заколебался.

– Но мои товарищи…

– Оставь их. Мне запрещено странствовать с несоюзными, и я совсем не хочу странствовать с женщиной. Ты и я, Наблюдатель, пойдем в Ерслем вдвоем.

Эвлюэлла, стоящая к нам боком и хмурившаяся в продолжение всего разговора, бросила на меня полный испуга взгляд.

– Я не оставлю их, – сказал я.

– Тогда я пойду в Ерслем один, – сказал Пилигрим. Из его одежд высунулась рука с длинными, белыми, прижатыми друг к другу пальцами. Я почтительно коснулся их кончиков, и Пилигрим сказал:

– Да будет над тобой милость Воли, друг Наблюдатель. И когда ты будешь в Ерслеме, разыщи меня.

Он двинулся дальше, не произнося больше ни слова.

Гормон сказал мне:

– Тебе ведь хотелось пойти с ним. Хотелось?

– Я думал об этом.

– Что ты нашел в Ерслеме такого, чего не найдешь здесь? Тот священный город и этот тоже. Здесь ты сможешь отдохнуть. Не похоже, что ты готов сейчас к долгому путешествию.

– Может, ты и прав, – согласился я и, собрав последние силы, широким шагом подошел к воротам Роума.

Изучающие глаза обследовали нас сквозь прорези в стене. Когда мы наполовину прошли ворота, нас остановил толстый рябой Стражник с отвислыми щеками и спросил, какие у нас дела в Роуме. Я назвал свой союз и цель прибытия, и на его лице мелькнула гримаса неудовольствия.

– Отправляйся куда-нибудь в другое место, Наблюдатель. Нам нужны только те, кто приносит пользу.

– Наблюдение тоже приносит пользу, – произнес я взбешенно.

– Не сомневаюсь, не сомневаюсь, – он покосился на Эвлюэллу. – Это кто? Наблюдатели не женятся. Не так ли?

– Она всего лишь моя спутница.

Страж хрипло заржал.

– Готов поспорить, по этой дороге ты путешествуешь часто. Не думаю, чтобы ей этого хватало. Сколько ей, тринадцать, четырнадцать? Подойди сюда, детка. Разреши мне обыскать тебя. Нет ли у тебя контрабанды? – и он стал быстро ощупывать ее, затем нахмурился, когда добрался до ее грудей, и поднял брови, когда наткнулся на холмики крыльев под лопатками. – Что такое? Сзади больше, чем спереди? Летательница, а? Грязное это дельце.

Летательницы, путешествующие со старыми вонючими Наблюдателями. – Он закудахтал и сунул руку еще дальше.

Гормон с яростью шагнул к нему, в его глазах сверкнула смерть. Я вовремя схватил его за руку и с силой оттащил назад, пока он не погубил всех нас. Он рванулся, чуть не повалив меня, потом вдруг присмирел, стих и сохранял ледяное спокойствие, пока толстый Страж не закончил поиски «контрабанды».

Прошло некоторое время, после чего Страж повернулся к Гормону и спросил:

– А ты что такое?

– Несоюзный, ваша милость, – ответил тот резким тоном. – Смиренный и никчемный продукт гератогенетики, но все же, тем не менее, свободный человек, желающий войти в Роум.

– Будто у нас мало уродов.

– Я мало ем и много работаю.

– Ты работал бы еще больше, если был бы Ньютером, – сказал Страж.

Гормон вспыхнул. Я спросил:

– Можно нам пройти?

– Один момент. – Страж надвинул на голову шлем мыслепередатчика, и глаза его сузились, когда он передавал сообщение в хранилище памяти. Лицо его напряглось, потом расслабилось, и спустя несколько секунд пришел ответ. Он был нам не слышен, но появившееся на лице Стража растерянное выражение с очевидностью говорило, что не было найдено ни единой причины, чтобы закрыть нам доступ в Роум.

– Проходите, – сказал он. – Все. Быстро!

Мы прошли в ворота.

Гормон сказал:

– Я мог оставить от него мокрое место.

– А вечером тебя бы ньютировали. А так – немного терпения, и мы в Роуме.

– Но то, как он лапал ее…

– Тебя слишком притягивает Эвлюэлла, – сказал я. – Помни, что она – Летательница и сексуально несовместима с Несоюзными.

Гормон проигнорировал эту шпильку.

– Она хочет меня не больше, чем ты, Наблюдатель. Но мне больно видеть, как ее обхаживают подобным образом. Я бы убил его, не оттащи ты меня.

Эвлюэлла сказала:

– Теперь, когда мы в Роуме, где же мы остановимся?

– Сперва дай мне найти квартиру моего союза, – ответил я. – Я зарегистрируюсь в гостинице Наблюдателей. А потом, пожалуй, мы пойдем в Зал Летателей за едой.

– А потом, – сказал Гормон сухо, – мы пойдем к Несоюзным – на Сточную Канаву – за медяками.

– Мне жалко тебя, потому что ты Измененный, – сказал я ему, – но мне кажется, что жалеть себя – некрасиво. Идем.

Мы шли по вымощенной булыжником, продуваемой ветром улице, шли по Роуму. Мы были сейчас внутри наружного кольца города, где были низкие приземистые здания, увенчанные громоздкими корпусами защитных установок.