Звякнуло, пшикнуло, запахло рыбным магазином, и на столе возникло блюдо, доверху заваленное икрой.

Икра была отборная, не на всех официальных банкетах такую сыщешь.

– Ой!
– то ли испуганно, то ли восторженно вскрикнули гости.
– Неужто настоящая?

– Проверьте!
– царственно предложил Семибратов.

– Но, простите, откуда?
– В углу сидел некто, жевал мятный пряник и был полон сарказма.
– На пустом ведь месте... Я все видел!

– То-то и оно! Волшебство, товарищи, чистой воды волшебство!

– М-да, - донеслось с другой стороны стола, - оно, впрочем, конечно такой уж век. Нынче в газетах каждый день о чудесах трубят... И не надоедает.

– Ну, а коли так, - улыбаясь, сказал Семибратов, - валяйте, друзья! Бесплатное удовольствие. Аттракцион для всех!

– Хочу индейку, в ананасах!
– тотчас раздалось, будто выстрел.

– Хочу заливного поросенка!

– Побольше...

– Да чтоб совсем уж прямо вот такое!..

– А мне бы... Ах!..

– Хочу, товарищи, хочу!

И через пять минут стол ломился от яств, и возникали все новые лакомства, новые чудеса кулинарного искусства, приправленные фантазией гостей, а гости, в раж войдя, надсаживались до хрипоты.

Семибратов же только ухмылялся, довольно потирал руки и бегал вокруг стола, взгоняя страсти до предела: "Хочу - могу, ну и хоти, не медли!".

Но наконец все утомились.

Красные и потные, они уселись на свои места, схватили вилки, ложки и ножи и принялись накладывать в тарелки всяческую снедь, чтобы тотчас набить себе рты, запивая заморскими винами, безалкогольными настойками и коньяками, и, не прожевав как следует одно, с голодной жадностью наброситься на новые куски.

Это был пир - ужасный и восхитительный.

Раблезианский пир. Чумной.

– Где скатерть-то достали, ик?

– Да с рук купил...

– И много было, ик?

– Одна-единственная.

– Врете, батенька, заливаете? Небось в магазине, из-под прилавка, да? По старой памяти, на экспорт? Да?

– Да нет же, право...

– А заплатили сколько?

– Двадцать пять.

– Целковых?

– Ну, естественно!

– Вот видите! Вот видите! За уникальную-то вещь сдерут - ого-го, подумать страшно!.. Сказать не хотите - ладно. А еще называется - друг...

– А что?
– встрепенулась какая-то дамочка с лицом эмансипированной матрешки.
– Вот ведь здорово-то, а? В любом магазине - по скатерти-самобранке... По чуду на каждом углу! Все были б сыты до отвала.

– Нет, такого и не ждите, - возразили ей.
– Эти скатерти в Африку посылают. Там народ голодает, а денег нет ни у кого... Оттого у нас из-под полы и приходится доставать. Ура развивающимся странам!

– Нет, вы представьте себе, - не унималась дамочка, - вы только представьте себе, я слышала: электроника эта может все! Глядишь, волшебную палочку изобретут... И на службу ходить не надо. Махнешь разок - и все, что пожелаешь... И машины, и квартиры, и мебель там, и драгоценности, о господи! А денег - кучи, кучи!..

– Деньги-то на что?
– резонно перебил ее супруг.
– Ты - думай прежде...

– Как - на что? Они всегда нужны. И потом, мало ли... Война вдруг... Или палочка сломается...

– Э, бросьте, - с ухмылкой сказал Семибратов, - никаких вам палочек не будет. Это уже слишком. Но вот скатерть-самобранка!..

– Слушай-ка, Вася, будь человеком, продай ты мне ее, скатерку эту. Я тебе тысячу целковых отвалю.

– Кровью добытое - не продаем! Нет, вы только послушайте его, захохотал, подбоченясь, Семибратов.
– Он с ума сошел, ей-богу!

– Хочу птичьего молока, - решительно потребовала матрона с дальнего конца стола.

– Птичьего?
– замялся Семибратов.
– Да я, право, и не знаю...

– А вы попробуйте! Вы - закажите. Вам же ничего не стоит...

– Уговорили. Ладно. Ну-ка, скатерть, подавай нам птичьего! Дистиллированного! Живо!

Все кругом на секунду померкло, покрылось волнующейся дымкой, зазвенели колокольчики, заливаясь, как сотни соловьев, и наконец посреди стола возник белоснежный кувшин, плотно прикрытый инкрустированной крышкой и с длинным, будто шея лебединая, носиком, из которого разносились удивительнейшие свежесть и благоухание.

– Пожалуйста!
– сказал горделиво Семибратов.
– Птичье так птичье...

– А ведь старенькая уже, - тихо молвил один из гостей, теребя с пониманием краешек скатерти.
– Поди ж ты, много на своем веку поработала... В скольких руках, наверное, перебывала...

– Чего же мы сидим?
– осведомился кто-то.
– Подставляйте бокалы!

Маятниковые часы в углу, чуть дребезжа, пробили половину двенадцатого.

– Ого!
– воскликнули все разом.
– Время-то бежит!.. Совсем еще немного... И - Новый год! Год птичьего молока! Дожили наконец-то!