А за уменье льстить. И, помня это,

Вы пользу извлечете из всего.

Утешьтесь тем, что жук короткокрылый

Порой надежней защищен бывает,

Чем воспаривший в облака орел.

Поверьте, дети, наша с вами жизнь

Достойней прозябанья в суете

И вечном униженье. Мы богаче

Подачками живущих вертопрахов

И благородней щеголей нарядных,

Берущих в долг шелка свои; торговец

С поклоном провожает их, однако

Не вычеркнет из списка должников.

Нет! Мы счастливей их!

Гвидерий

Ты видел свет,

А мы еще бескрылые птенцы,

Гнезда не покидавшие; нам даже

Окрестный воздух незнаком. Конечно,

Коль счастье заключается в покое —

Мы счастливы. Ты, знавший столько горя,

Покою рад под старость. Но для нас

Такая жизнь в неведенье — темница,

И мы, как должники, порог ее

Переступить не смеем.

Арвираг

Что мы сможем,

Состарившись, как ты, поведать людям?

Как дни в пещере этой душной, мрачной,

Под шум дождя и злой декабрьский ветер

Мы станем коротать? Мир незнаком нам.

Как звери мы; хитрей лисы в охоте,

Смелей волков в погоне за добычей.

В чем доблесть наша? Затравить бегущих?

Из клетки сделав клирос, мы, как птицы,

Свою неволю сами воспеваем.

Беларий

Что слышу я! Когда б вы только знали

Всю мерзость городов! С придворной жизнью

Расстаться трудно, но еще труднее

Жить при дворе. Путь к славе — путь к паденью;

Так скользок он, что страх упасть страшней

Паденья самого! А ратный труд?

Ты ищешь славы в доблестном бою,

А смерть найдешь — тебя же и помянут

Позорною хулой за славный подвиг.

Как часто доблесть клеветой встречают!

И, что всего ужасней, ты покорно

Несправедливость вынужден сносить!..

О дети! Мир на мне прочесть бы мог

Всю эту повесть. От мечей врага

Я весь в рубцах; я был в зените славы,

Сам Цимбелин любил меня; едва

Речь заходила о храбрейших — тотчас

В устах у всех мое звучало имя.

Я был подобен дереву, что гнется

Под тяжестью плодов; и в ночь одну

Вор или вихрь — зовите как хотите —

Унес мою листву, меня оставив

Нагим под стужей.

Гвидерий

Как превратно счастье!

Беларий

Клянусь, за мною не было вины,

Но два лжеца монарху нашептали,

Что с Римом в тайный сговор я вступил,

И клевета их восторжествовала

Над честностью моей. Меня изгнали.

Уж двадцать лет, как этот лес и скалы —

Мой мир. Здесь на свободе я живу

И небу возношу хвалу усердней,

Чем в дни былые. — Но пора вам в горы.

Охотник быть не должен краснобаем.

Кто первый дичь подстрелит — тот король

На нашем пиршестве, другие двое —

Прислужники. Мы можем не бояться,

Что пищу нам предательски отравят,

Как во дворце. Мы встретимся в долине.

Гвидерий и Арвираг уходят.

Да, трудно подавить в себе природу.

Не знают юноши, что оба — принцы,

А Цимбелин — что живы сыновья.

Они меня своим отцом считают,

Но хоть взрастил я их в пещере низкой,

Где в рост не встать, и в бедности — однако

Они мечтой стремятся во дворец

И царственность природы их видна

Во всем, чему других и не научишь.

Так Полидор, наследник Цимбелина, —

Король его Гвидерием назвал, —

Когда, усевшись на трехногий стул,

Я речь веду о подвигах военных,

С восторгом пламенным внимает мне.

Едва скажу: «Так пал мой враг, а так

Я наступил ему ногой на шею», —

К его щекам кровь царственная хлынет,

Пот выступит, и в страшном возбужденье

Он жестами рассказ мой дополняет.