Но Семен только повел в его сторону носом, выставил левое колено, прицелился, и один за другим хлопнули два выстрела.

Шарахнулись овцы все сразу, как одна, даже не успев проблеять; задребезжали козы, бойко вскочив и все сразу оглянувшись на Семена; залаяли собаки.

Семен собрал подстреленных скворцов. Недобитых он, подходя к чабанам, добивал о ложе ружья.

– Сто-ой!.. Эй!.. Нема один живой?..
– крикнул молодой чабан.

– Есть один живой... Сейчас окачурю!
– отозвался Семен и в сторону Петра добавил: - Шесть штук!

А скворца этого, живого, он уже держал за ножки, чтобы ударить.

– Дай!
– протянул к нему руку старый чабан.

– Дай-дай!.. Не бей!
– кричал ему подпасок и улыбался сверкающе.

– Что ты с ним хочешь делать?.. На!

Семен отдал бившегося скворца, раненого только в крыло, а старый чабан, принимая его левой рукою, таинственно поднял правую и брови лукаво поднял, точно готовился показать фокус. Молодой же вдруг засвистал протяжно, не пронзительно, а довольно мелодично, обернувшись к скале за кошем.

Потом сказал, сверкая зубами и белками глаз:

– Услышал!.. Ползет!..

Старый посмотрел в ту же сторону, мигнул Петру и Семену и начал ощипывать скворцу перья на крыльях.

– Кто же это такой ползет?
– спросил было Петр Семена, но тут же увидел сам: от скалы, медленно извиваясь и приподняв голову, ползла змея, серая с желтизной, толстая - в руку толщиной, на вид аршин двух.

– Что это? Гадюка?.. Страсть боюсь!
– откачнулся Петр.

Он сидел на корточках, по-татарски, но приготовился уже вскочить. А Семен орлоглавый только поглядел на змею и проворно стал доставать и закладывать в двустволку патроны.

– За-чем?
– испугался чабан.
– Э-это... он-о-о... наш один собака!..

– Полоз!
– сказал молодой, смеясь.
– Гадюка - вредная, этот - нет!..

– Ну, раз вам он известный...
– успокоился Петр и принялся разглядывать змею без опаски.

Семен, заложивши патроны, все еще стоял, но сказавши:

– Это - желтобрюх... Здоровый... Я таких не видал!
– тоже сел.

– Смотри!
– радостно выкрикнул подпасок и, выхватив скворца из рук старого чабана, подбросил его несколько раз, как мяч, в виду полоза и бросил в сторону от стада.

Скворец, должно быть, ушибся, потому что лежал не шевелясь, темным комочком, а полоз повернул в его сторону голову и оживился вдруг чрезвычайно. Он торчком поставил хвост и стал водить им, точь-в-точь как кошка, а когда скворец очнулся, наконец, и запрыгал, трепеща голыми крылышками, полоз бросился за ним, как раскрученная пружина.

– Ужли ж догонит?
– вскрикнул Петр.

– О-о!.. Он догонит!
– засиял молодой чабан, а старый только качнул головой, не открывая рта.

Скворец прыгал, полоз вился за ним, и Петр видел, что он нагоняет. Скворец кинулся было вбок, но все длинное толстое тело полоза ринулось вдруг в ту же сторону, подбросилось будто в воздухе и остановилось.

– Готово!
– сверкнул молодой чабан, а старый добавил:

– Сичас... он-о... кушай будет!
– и дотронулся дружелюбно пальцем до Петрова колена.

– Смотри ты, что делается!
– обернулся Петр к Семену, но тот отозвался снисходительно:

– Тебе никак это в диковинку, а я к этому сызмальства привык... Сколько я их перевидал, - тёмно!.. У нас же под Борисоглебском там леса да болота... Гадов этих до черта!

– Ну-у?

– Вот-те и гну!.. Ты думаешь, он его чем, шпака?.. Хвостом своим убил... А ты, небось, и сейчас смотрел - ничего не видал.

– Хво-стом?

– То-то и да, что глядеть не можешь.

– Это, должно, от известки я так.

– Одну с тобой известку-то месим.

– Ты ее давно ли начал месить?.. А я ее уж сорок лет мешу!.. И в плену года четыре был, и то ею все займался.

– А ты где же в плен попал?.. Я думал, ты и не служил...

– Неделю мы с тобой вместях работаем, а об себе не говорили... Попал я, значит, в Горлице...

– Знаю я Горлицу... Там наших много попало...

– Ну, вот... Горлица эта... Снарядов у нас нема, патронов нема, а он по нас лупит, немец, а он чешет!.. Так что нас от роты цельной человек пятнадцать, не более, осталось... "Что теперь делать?.." - у фитьфебеля спрашиваем - я да земляк мой, тоже белгородский, - мы оповсегда вместе держались... "А я почем знаю?" - говорит.
– "А ротный игде наш?" - "А ротный вон в доме бетонном, знаки подает". (А это он затем знаки нам, чтоб за патронами мы в лезерв бежали.) Я своему товарищу: "Побегим, говорю, все одно смерть!.." Вот, бегим, и еще за нами трое подались... Слышим: "О-ой!.." сзаду - один... Другой: "О-ой!.." Третий... Этих всех троих свалило... По земле катаются, - конец им... Я свому кричу: "Бегим в дом бетонный!.." И ведь вот, скажи ты, - добежали, ничего... Ни одна пуля решительная ни его, ни меня не задела, как все одно мы заговоренные какие... Добегли, - и даже ротный нас похвалил... Глядим, и фитьфебель сюды приполз... Так человек там собралось... ну, одним словом, десятка полтора опять... Говорим ротному: "А дальше что будем делать?" - "Надо, говорит, до лезерву бежать, - концов, выходов больше нету..." - "Тогда, говорим, когда такое дело, давай бежать будем!.." Он это в бинокль посмотрел, перекрестился... "Ребята, за мной!.." Бегим мы, а по нас снаряд пустили... Ротный с фитьфебелем поперед бежали, глядим мы, - от фитьфебеля куда рука, куда нога, - и ротный упал... Я такое дело вижу: "Ребята!
– кричу.
– Назад... В дом в бетонный!.." Добегаем опять до дому того, - я свово земляка гляжу, жив ли? Жи-вой!.. Еще там человек коло пятнадцати скопилось...

– Что же у тебя все пятнадцать да полтора десятка, - как неразменный рупь!.. Скольких-то убило же?
– перебил Семен.

Старый чабан покачал головою и губами пожевал, а Петр подумал, почему это могло выйти, и объяснил:

– Какие убитые были, какие новые набежали... На войне та-ак!.. Вот видим - немцы бегут, штыки держут, - колоть нас!.. Мы счас винтовки на пол, руки кверху - сдаемся!
– кричим... Трое немцев к нам забежали, - одного оставили, двое подались дальше... Вот один этот-то, немец, толстый из себя, - посмотрел нас округ, - а глаза мутные, и пот с него капает, утерся рукавом и счас такую бутылочку черную из сумки вынимает, - пьет... Отпил, - а я к нему всех ближе стою, - мне протягивает: "На, грит, глотни!" По-русски, ей-богу! Глотнул, а это ром!.. "Вот, говорю, спасибо вам!.." А он мне: "Ваше дело теперь оконченное: отвоевались... А меня вот еще раз двадцать убить могут..." Ей-богу, так и сказал!.. Достал опять сухарь, мне дает... Я его с жадностью, потому дня три тогда мы не емши...