И выпил сам.

Потом, прокашлявшись и глядя строго, говорил с растяжкой:

– Из моих товарищей двое занимали даже видные государственные посты, но... сановники сии были прохвосты, хапуги, пустоболты... Пустота, конечно, иногда удобна, а там - большей частью всегда, - понятно вам?.. Ну-те-с, вот... а я - личность, я - подававший блестящие надежды... рекомендуюсь: не оценен и не понят, не оценен, потому что не понят, - и все.

Он выпил большую рюмку, крякнул и добавил!

– Впрочем, это к делу не относится: забудем.

Потом посмотрел на Месяца еще строже и еще добавил:

– Но-о... вы еще очень молоды, сударь мой, и... как бы это выразиться поглаже... не одного со мной круга... да.

Когда прощался с ним после обеда, Полунин был любезно важен, передал ему письмо для жены, запечатанное серебристым сургучом, пожелал успехов в занятиях с Лериком, даже вышел на крыльцо провожать и, указывая на фигурные клумбы кругом, проговорил привычно:

– А это английский сад... Разбивал специалист-jardinier*, Иван Афанасьев из Харькова... Всего лучшего, мой друг. До свиданья!

______________

* Садовник (франц.).

VI

Софья Петровна любила похвастать тем, что сама ведет все хозяйство на трех тысячах десятин земли.

Однажды она весело, в лицах, представила, как на ссыпке хлеба в амбаре поссорилась с Блюмбергом, так что осерчавший Блюмберг послал ее даже к "шорту".

– Блюмберг, говорю ему, у вас голова баранья! В те мешки, которые для ржи, вы сыплете пшеницу, а в которых пшеница должна быть, у вас рожь... А он мне вдруг: "Мешки на мешки, пшеница на рожь, рожь на пшеницу - ну вас к шорту - а я ушел!"

И Блюмберг действительно хотел уйти и просил расчета, но Софья Петровна расчета ему не дала: у нее было поверье, что кто глуп, тот честен, а умных она боялась, потому что жулики.

Когда Марк Игнатьич приехал от Полунина, Софья Петровна расспрашивала его обо всем с большим любопытством.

– Он ведь очень большой хлебосол, у него там, наверно, куча гостей была... Тем более - воскресенье.

– Нет, никого не было.

– Ка-ак? Совсем никого?.. Это очень-очень странно!
– усмехнулась быстро, передернув плечами.
– Но он вам все комнаты показывал?

– Да, я все видел... а что?

– И?.. Как вы находите?

– Удобно, конечно...

– Удобно?.. Ужас!.. Эта "стенная живопись", с позволения сказать, эти пла-фоны!.. Какая глупая безвкусица - ужасно!.. И, главное, зачем? Зачем?

Тут Марк Игнатьич кстати вспомнил о письме, запечатанном серебристым сургучом, и когда подавал его ей, удивленными глазами она встретила его глаза:

– Что же вы таились с письмом?.. Скрывали?.. Зачем?

– Просто забыл.

– Какой вы... неумелый, право!

Письмо она вскрыла не при нем, но как хлопали потом двери и как часто сыпалась ее возмущенная английская речь в комнате Марочки - это слышал Марк Игнатьич и думал при этом: "Значит, они действительно поссорились... Вечная супружеская история: ссорятся и неизвестно зачем". Мать его умерла давно, когда он был еще маленьким, и ее он помнил смутно: тонкие пальцы на руках, на одном - тонкое золотое колечко... глаза карие, ласковые... Как мог с нею ссориться его отец?

VII

Лерик плохо писал - перо у него то и дело брызгало, буквы выходили раскоряки.

– Нужно стараться, Лерик, - сказал ему Марк Игнатьич.

– А зачем стараться?
– спокойно спросил Лерик.

– Чтобы писать красивее.

– А зачем нужно красивее?

Марк Игнатьич подумал. Он вспомнил Полунина, который говорил, что человек должен жить красиво, и сказал:

– Объяснять это - долго, а только нужно стараться писать, как в прописи, - вот и все.

– Да зачем нужно стараться?
– возбуждался Лерик, а ногой под партой нащупывал уже барабан.

– Тебе, значит, это не нужно?

– Нет. Мне и так хорошо.

– Тогда...
– Месяц кашлянул, подумал, вспомнил своего отца...
– Для папы, для мамы нужно.

Лерик вспыхнул:

– Для папы?.. Папа - негодяй, прощелыга!

– Что-о?

У Месяца похолодело внутри: он всегда был любящим сыном.

– Негодяй! Скотина!
– кричал Лерик, весь красный и злой.
– Он хотел меня высечь!.. Он - нищий, нищий! Свое имение промотал! Живет на мамин счет!.. Негодяй!..

Месяц даже не нашелся, что сказать: так был поражен. Посмотрел на Лерика почти с испугом и вышел из классной на прямых ногах.