Имение свое здесь Антон Антоныч купил лет семь назад и, кроме Веденяпина, не дружил ни с кем из окрестных помещиков.

Сёзя, беленький, тонкий восемнадцатилетний мальчик, сам выехал на станцию встречать отца и первый сказал ему о пожаре. Так это и вошло в Антона Антоныча тонкой, белой, широкоглазой, жалящей струей: был пожар, сгорела солома - поджог.

В это время стоял благодатный, золототканный, пахучий вечер. Только что зашло солнце - еще виден был прорвавшийся сквозь облако одинокий зеленый луч, земля чуть заметно осела вниз, и чуть поднялось небо, и синий околыш новенькой студенческой фуражки Сёзи отсвечивал кротким лиловым.

Антон Антоныч сидел в коляске рядом с правившим Сёзей, как-то особенно тесно чувствовал себя в нем, и то говорил с ним, как с самим собою, тихо, то вдруг кричал так, что серая лошадь поджимала от неожиданности хвост, фыркала и пряла ушами.

– Митрофана избили...
– рассказывал Сёзя.

– Кто ж смел? За что?
– кричал Антон Антоныч.

– Да он... тряпки эти самые с фосфором прятал... Мужики и избили...

– Зачем прятал?

– А черт его, дурака, знает, зачем?
– раздражался Сёзя и не смотрел на отца: насупясь, смотрел в переплет шлеи и дергал вожжи.

– Стало быть, Митрофан поджег? А?.. Шо я ему, вору, розчет даю, шо не беру з собою, так за это он мне?..
– тихо спрашивал Антон Антоныч.

– Да нет... его не за то били, - уклончиво ответил Сёзя и зачем-то тонко сплюнул сквозь зубы, чмокнул и присвистнул на лошадь.

– Та говори ж, за что? Што ты, как беззуба баба, ррот прячешь за пазуху... а?

Сёзя молчал.

– Так за побои они, мерзавцы, ответят по зо-ко-ну! По зо-ко-ну ответят скоты!
– кричал Антон Антоныч.
– То ж такого зо-кону нет, как сказать, шоб людей бить зря!..
– и добавлял вдруг тихо: - А може, и не зря его били?

Сёзя посмотрел на отца вполоборота, кашлянул и сказал твердо:

– Били его за то, что... будто он тебя покрывает.

Сказал и отвернулся.

– Ме-нья? Как ме-нья?
– медленно спросил Антон Антоныч, приподняв брови.

– Да будто это ты тряпки в стога засунул, когда уезжал...
– несмело взглянул исподлобья Сёзя.

– И-я-я?

– А потом фосфор воспламенился, когда высох, - и загорелось... докончил и отвернулся Сёзя.

– Я-я? Как я?
– привстал на сиденье Антон Антоныч.

Ободренный его оторопью, Сёзя повернул к нему все вспыхнувшее лицо и заговорил сбивчиво:

– По усадьбе шарили, тебя искали... "В двух шагах от хат от наших солому жечь?.. Где он, кричат, мы ему руки-ноги свяжем!.."

– Мне-е?

– "Свяжем да в... огонь..." Сжечь тебя хотели...

Сёзя улыбнулся длинно и криво, а на большие глаза его проступили непослушные слезы.

– Так вот так и кри-ча-ли: "Сжечь!"? Га?
– вскрикнул Антон Антоныч.

Сёзя смотрел в его глаза под косыми бровями, круглые, жаркие, как те стога, что горели, и молчал.

– В ог-гонь?

Молчал Сёзя.

– Так как же вы?.. Кто ж был дома?

– Никого не было, - сказал Сёзя.

– Де ж вы были?

– Мы?.. На озерах... охотились...

– Ну, то смотрить, хлопцы, шоб я ввам ттакой охоты не дал, шоб аж-аж-аажж!.. Шоб я ввам рружей не пполомал в щепки!.. В щепки, слышишь?.. Дай вожжи!

Вскачь пошел серый, вскидывая задом, мотая мордой. Миновал усадьбу Антон Антоныч и врезался в Тростянку со стороны поля. И середь синих от вечера мазаных хат он ехал и кричал, до пьяной хрипоты надсаживая горло:

– Так в огонь мен'я, га? В ог-гонь, ха-мы? Сжечь мен'я живым, га?! То вы не плохо придумали, ах, злодеи, шельмы, анафемы, арестанты, га!.. Так вы меня, как кабана, как ка-ба-на смоли-ить хотели, а-а?.. Та не много ли вы для меня одного соломы спалили, не много ль, не много ль, злодеи?.. В ог-гонь?.. мен'я?.. Руки-ноги связать?.. Вспомню вам это!.. Я ввам вспо-омню эт-то! Вспо-омню!..

Кричал и грозил кулаком, твердо стоя в коляске, и в то время как Сёзя сбоку нетерпеливо, боязливо ворча, хлестал кнутом по ногам серого, Антон Антоныч удерживал его на тихой рыси вожжами.

Стая собак со всего села мчалась и лаяла вокруг коляски, старухи и ребята выглядывали из отворенных калиток и окошек, и на выезде из села попалась смутная кучка парней и тоже начала что-то кричать и тюкать вслед. Так покачнулось и дало первую трещину то, чем жил Антон Антоныч.

VIII

У приказчика Митрофана белки глаз были красные, щеки сырые, вязкие, борода редкая, в дюжину волос, вид понурый. Подробно рассказал он Антону Антонычу, как молотили, как, обчесывая граблями, доставали бабы с одного стога солому и вычесали мокрый сверток, похожий на затычку от кувшина, как подняли крик, потому что сверток дымился, и как он подобрал и спрятал его в землю в саду. Только успел спрятать, как загорелся вдруг крайний стог, а за ним на глазах у всех, без всякой причины, другой рядом. Ветер дул на сельские хаты, и сбежался народ.