– Да нет.

– Баловство, значит.

Плавает Настасья так же, как говорит: спокойно и уверенно. Движения полных, сильных рук сдержанны и точны; голову она отворачивает от волны неторопливо, ладони сложены лопаточкой, как при знакомстве; и еще она все время улыбается, когда плывет, загадочно и чуть смущенно. Потом она замечает лодку Старикова. Он едет сюда, чтобы посмотреть работу второй смены. Настасья замечает Старикова и стремительно поворачивает к берегу. Она выскакивает из воды, хватает свою одежду и убегает в камыши переодеваться.

Стариков приехал не один. С ним Колька, Сережка и Женька. Колька и Сережка - трехлетние двойняшки. Женька постарше, ей уже шесть. Волосы у нее русые, вьющиеся, стоят торчком, как у Вана Клиберна. Нос пуговкой, обгорелый, глазенки начальственно прищурены и строги.

– Коль! Серега!
– кричит она сразу же, как только отец перетащил их всех на берег.
– В камыша не ходите, там змеи жалятся!

Колька с Серегой и не думают идти в "камыша", но Женьке страсть как хочется покомандовать. И когда братья, сбросив трусишки, бегут в реку, Женька подходит к берегу и начинает сердитым голосом покрикивать:

– Далеко не лазить! Ямина там!

Из камышей выходит Настасья. Она сейчас совсем другая. И когда она здоровается со Стариковым, я замечаю, что и голос у нее совсем другой, не то что пятнадцать минут назад. Стариков на ее приветствие отвечает глухо:

– Здравствуй, Настасья.

Женщина останавливается рядом и заглядывает в его лицо. Стариков сразу же лезет за сигаретой, закуривает, потом отворачивается и принимается сосредоточенно и деловито разглядывать свои сапоги.

– Как улов-то ночью?
– спрашивает Настасья.

– Ничего.

– Не выспались, верно?

– Да нет, поспал.

– А усталый с виду.

– Нет, ничего.

– У нас побудете или домой?

Стариков отвечает не сразу. Он кашляет и говорит:

– Да уж и не знаю...

Потом они смотрят друг на друга. Лицо у Старикова сейчас доброе, беспомощное, а оттого очень молодое.

Я вижу, как они неотрывно смотрят друг на друга. А потом я вижу, как взгляд женщины переходит на Женьку, которая по-прежнему командует Серегой и Колькой.

Настасья смотрит на Женьку, а Стариков - неотрывно - на нее. Женька чувствует на себе взгляд, оборачивается, видит рядом с отцом Настасью и звонко кричит:

– Здравствуйте!

– Здравствуй, Женечка!
– отвечает Настасья.

– Купаю вот неугомонных, - деловито сообщает Женька, - посинели, а вылазить не хотят. Настасья говорит Старикову:

– Вы б ехали, пожалуй. Закупались ребята, простынут...

Говорит она сейчас медленно и жестко. Стариков поднимает острые плечи и идет к лодке.

– А ну, пацаны!
– командует он.
– Марш в лодку! Домой едем!
– Он берет ребят, переносит их в лодку и садится к мотору.

– Папка, - слышит он жалобный, обиженный голосок дочери, - а меня-то?

Он забыл перенести Женьку, она стоит на берегу и чуть не плачет. Стариков подходит к ней, вскидывает ее высоко над головой, вздыхает, целует дочку в лоб и сажает рядом с ребятами. Настасья стоит на косе и смотрит вслед лодке Старикова, которая становится все меньше и меньше...

Фонарщик Аким толкает меня локтем в бок и спрашивает:

– Видал, какие дела? Матери-то у них нет. Понял?

– Понял.

– Ничего-то мы с тобой не поняли, - убежденно возражает Аким.
– Мы посторонние наблюдатели. Дурни дурнями! Так-то, борода...

Стариков везет меня на пристань Бирюсовая коса. Скоро придет пароход, на котором мне надо уезжать в Астрахань. Стариков сидит у руля и говорит:

– Смешное дело, кажется, а вглядись - большой в нем смысл. Понимаешь, взял я в библиотеке книгу де Мопассана, рассказы и повести. Читаю - про любовь.

Интересно, конечно. Но песни нету. А без песни только крокодил любит. Однако читаю. Черт, может, думаю, у них так заведено, у французов-то. А потом попался мне рассказ про рыбаков. Как там одному парню руку канатом срезало, только чтоб снастя не терять с уловом. Долго я думал про этого парня, про безрукого. И решил в нашу газету статью написать о нем. Написал. А мне оттуда ответ: мол, то, о чем вы пишете, было в капитализме, и ничего хорошего в этом нету.
– Стариков усмехается и продолжает: Капитализм, он, обратно, капитализмом, не в этом суть рассказа заключена. Брат братиной же рукой жертвует, чтоб свое добро спасти.