– На это тоже есть одна веская причина. Они не воины.

– Они рабы, и в этом вся штука!
– центурион вспыхнул.
– Рабы всегда перед кем-нибудь пресмыкаются. В этом их суть. И именно по этой причине им никогда не разогнуть своих согбенных спин.

– Тогда отчего они не пресмыкаются перед нами?

Центурион стиснул челюсти. Спор был нелеп и непонятен. Еще более нелепым был предмет спора. Впрочем, они и не спорили. Военачальник изливал избыток желчи, Фаст привычно отражал его словесные атаки. Советнику хотелось быть объективным - только и всего.

– Зачем же им пресмыкаться перед нами? Мы - пришлые, а они... Они хранят преданность старым хозяевам.

– Это можно назвать и другим словом. Например, верностью.

– Рабская преданность - и ничего больше!
– запальчиво возразил центурион.

– Хорошо. Но если они преданы из чувства страха, стало быть, нас они не боятся. Ты это имеешь в виду?

– Я сказал то, что я сказал! Они - рабы, и этим все объяснено. Они не способны понять язык жестов, не понимают снисхождения и при всем при том со спокойствием взирают, как панцирные твари топчут их землю. Как можно относиться к тем, кто продает свою страну, своих богов, самих себя?!

– Если они спасают свою жизнь, можно ли рассудить, что они предают самих себя?

Центурион скрежетнул зубами. Философия не являлась его стихией. Техника владения мечом, стратегия и тактика - в этом он что-то понимал, в этом был силен. Яд же, таящийся в словах, змеиная гибкость фраз зачастую вызывали у него мутную головную боль. Словесные хитросплетения заводили в тупик без всякой надежды выпутаться. Но он не стыдился этого. Ораторы, политики, земледельцы - каждый на этой земле занимался своим делом - тем самым, ради которого был рожден. И постичь все за одну-единственную жизнь, овладеть всеми мирскими профессиями было изначально невозможно. Этот разговор он однако поддерживал по собственной инициативе. Значит был в том какой-то интерес, а возможно, в нем говорило элементарное мальчишеское упрямство. Последнее слово хотелось оставить за собой. Советник же такой возможности не давал.

– Спасение самого себя - это не спасение жизни, - медленно и, как ему казалось, рассудительно вымолвил он.
– Это защита своей славы, своей чести.

– А если нет ни того, ни другого?

– Значит, и то и другое следует заработать. Трудом, подвигами, чем угодно.

– Но для этого надо сначала сохранить жизнь.

– Чем они и занимаются от рождения и до конца своих дней!
– центурион фыркнул.
– Пойми, Фаст, в этом и кроется главное отличие раба от свободного гражданина. Первый спасает жизнь всеми доступными ему средствами, последний всегда посвящает чему-либо.

– Хорошо. Тогда объясни, что делать вчерашнему воину и сегодняшнему пленнику? Правом победителя он ведь тоже превращен в раба?

Центурион задохнулся от гнева. Фаст попросту издевался над ним!..

– Я не понимаю, к чему ты клонишь!

– Тогда прекратим на этом, - советник успокаивающе коснулся его руки.
– Лучше поговорим о том, что ты намерен предпринять дальше.

– Дальше?
– центурион недоверчиво взглянул на собеседника.
– Ты спрашиваешь об этом у меня?

– Будет лучше, если о твоих планах узнают хотя бы оптионы. Безусловно - кое о чем они догадываются, но догадки еще не знание.

Внимательно всмотревшись в лицо Фаста, военачальник скупо улыбнулся. Все-таки оставалось еще что-то, в чем советник не в силах был тягаться с ним. Философия и логика - прекрасные вещи, но и они пасуют перед интуицией. Внезапное открытие приятно удивило центуриона. Злость разом угасла. Спор оказался для него небесполезным. И прежде всего он вдруг уяснил, что многомудрый и хитрый советник по-прежнему не понял главного! То, о чем спрашивал Фаст, следовало адресовать не к предводителю центурии, а выше. Гораздо выше!.. Откуда мог он знать, что уготовили им боги! Они и только они являлись стратегами, определяющими будущее маленького отряда. Людям оставалось лишь полагаться на редкие знамения, на собственное сердце и чутье. Сам центурион уже смирился с такой долей и успел принять ее как неизбежное. То же самое мог посоветовать и Фасту...

Ветер шевельнул волосы на голове центуриона, он почувствовал ядовитый запах гари. Соперничая с восходящим солнцем, вдали ярко разгорались постройки. И не постройки даже, а конструкции из десятков гигантских труб, металлических механизмов и пугающе изломанных геометрических фигур. Смутно центурион чувствовал некую связь между чудовищами и постройками. Потому и приказал сжечь то и другое. Воля его была исполнена. С чумазыми лицами к лагерю возвращались факельщики. "Греческий огонь" снова был пущен в ход. И снова небезуспешно. Дым валил гуще и гуще, перекрыв темными облаками треть горизонта. Глядя на эти облака, что-то жалобно прокричал старейшина и с неожиданной резвостью бросился к ложу военачальника. Солоний подцепил его за подол и, перехватив поперек туловища, кротко взглянул на центуриона. Человечек поскуливал, делая отчаянные попытки вырваться. Пальцами он то и дело испуганно тыкал в сторону полыхающих построек. Центурион поморщился. Истолковав это как команду, Солоний поставил человечка на землю и, развернув вокруг оси, легонько ткнул кулаком в затылок. Взмахнув руками, человечек пробежал несколько шагов по двору и растянулся на траве. Тут же поднялся на четвереньки и проворно отполз в сторону, к ветхому заборчику, где и уселся, утирая кровоточащий нос.

– Как видишь, ему не нравится, когда жгут логово его хозяев, язвительно произнес центурион.

Фаст безразлично пожал плечами. Он не хотел возобновлять спор. Военачальника это вполне устраивало.

Тем временем факельщики разбрелись по дворам. Часть из них задержалась у колодца. Заскрипел ворот, с удовольствием разоблачившись, легионеры принялись поливать друг друга из ведер. Наверное, вода оказалась ледяной, потому что вскрикнул один, а за ним сразу другой...

Глядя на гогочущих воинов захотелось улыбнуться и центуриону, но он не улыбнулся. Но и не возроптал. В иной ситуации следовало бы немедленно пресечь шум, но сегодняшнее положение было особенным. Более того центурион понимал, что качественно изменился и статус каждого воина. В этих краях рассчитывать на какие-либо резервы не приходилось. Он мог полагаться только на собственных солдат и потому этих самых солдат ценил сейчас как никогда. Чуть отвернувшись, он сделал вид, будто ничего не происходит. Что страшного в том, если воины немного позабавятся? В конце концов с задачей они снова справились, дьявольское здание из десятков труб разгоралось все ярче. В ясное небо исполинским столбом поднималась черная клубящаяся муть.