Голова Михаила неудержимо клонилась к столу, и вот он уже видит, как эти прогнившие стены пошли трещинами, задрожали, и вот рассыпались в прах, понеслись в стремительной, безудержной круговерти. Он закричал, пытаясь вырваться, но некуда уже было вырываться - весь мир заполнила эта тьма.

– Очнись! Поднимайся!
– кто-то сильно тряс его за плечо.

Оказывается, он лежал, уткнувшись лицом в грязную клеенку, а из носа его шла кровь. И как только он поднял голову, то первое, что увидел, были две бутылки "Столичной" - он почти уткнулся в них своим кровоточащим носом.

– Видишь - дурно ему было!
– воскликнул дружок.

– А я думала - заснул.
– равнодушно промолвила жена.

– Сейчас выпьем - сразу все пройдет.
– проговорил тот, от которого требовали, чтобы он играл на гитаре.

И кто-то из них уже потянулся к первой бутыли, и уже звякнул стакан, как Михаил резко вскочил, словно цепи разорвал, и схватил в две руки эти бутылки. Он замахнулся, намериваясь запустить их в окно, и одна бутылка полетела, и пробила, и тут же в пробоину эту, которая размером была с голову новорожденного младенца, с яростным завыванием, устремился новый поток снежной круговерти. От напора стихии старые трещины углублялись, и обломки стекла сыпались на подоконник... Но вторую его руку перехватила жена - с неимоверной, не женской силой заломила ее, Михаил разжал пальцы, надеясь, что бутылка разобьется о пол, однако тут, видя, что гибнет такое "сокровище", проявил невиданную прежде проворность один из дружков, и успел перехватить эту бутылку на лету - при этом щетинисто-перекошенное лицо его выразило такое бурное, безудержное счастье, будто он свершшил великий подвиг, и вся его дальнейшая жизнь будет каким-то сплошным раем.

– Сдурел! Сдурел!
– голосила жена.
– Я же говорила..., что надо... скорую... вызывать..., ...!!! Бегите, вызывайте! Псих! Убийца!..

Она все выкручивала ему руку, а потом толкнула к стене с такой силой, что он, ударившись, разбил себе лоб в кровь. Цепляясь за холодильник, Михаил поднялся, и стоял, в потоках пронизывающего его холода, из снежной круговерти, из треска раздрабливаемого стекла прорывались голоса:

– Да что ты... без жалости совсем! Видишь - плохо ему совсем! Обморозился!.. Ему выпить хорошенько надо, а ты - в больницу! В больнице ему вольют какое-нибудь... и он...!

– Ну так ему и надо! Вы только смотрите, что он натворил!..

В какое-то мгновенье Михаилу захотелось броситься вперед, растолкать эти неясные фигуры, выбить останки стекла, и броситься навстречу ветру. Но он понимал и то, что это не выход - тогда он уже проиграл свою битву - и он сдержался, остался на месте.

– Стекольщика вызывать надо..., а деньги то есть...?!
– бранилась жена.

– Ладно, ладно, ла-а-адно!
– примирительно восклицал дружок.
– Завтра с этим стекольщиком разберемся, а сейчас - главное выпить...
– и по его дрожащему голосу чувствовалось, как действительно много значит для него эта спасенная бутылка.

И вот вновь Михаила - слабого, не способного к сопротивлению, не способного даже и слова сказать, потому что вновь его стал сотрясать кашель - схватили за руку, и поволокли в ту комнату, где весь пол был покрыт слоем холодной темной воды от стаявшего снега - жена, увидев это, начала бранится...

И вот все они уселись на грязную, смердящую "супружескую" кровать; и Михаил оказался сжатым с одной стороны смердящей женой, а с другим смердящим дружком. Жена продолжала бранится - орала ему на ухо благим матом; а дружок, подносил к его лицу наполненный прозрачным ядом мутный стакан, и повторял:

– Выпей же... Просто выпей, и тебе сразу полегчает. Пей же, пей... Ну, только один этот стакан выпей, и сразу вся боль пройдет...

Из носа, и с разбитого лба Михаила капала кровь - капала и в темную воду под ногами, и в этот стакан, водка в которой тоже постепенно темнела. От страшного разрывающего изнутри и сжимающего снаружи давления голова трещала - того и гляди лопнет; в глазах же перемешивалась то тьма, то жуткие образы, похожие на обрывки тела Иртвина. Ему казалось, что он сидит на чем-то ветхом, что тонет в кровавом океане у которого нет дна, и ноги его уходили все глубже и глубже в эту кровищу, и не было сил пошевелиться, и не было сил слово молвить; и рокотали над ним голоса могучих демонов его ада - один хлестал его раскаленным кнутом злобы; другой предлагал отраву, и вновь и вновь повторял, что, как только он этой отравы выпьет, так и прекратится эти нечеловеческие страдания, и все будет хорошо. Мучительно, медленно-медленно тянулись мгновенья, и самое страшное в этих мгновениях было то, что они не проходили, но тянулись по замкнутому кругу, и не было конца этой боли, и нельзя было к ней привыкнуть, хотя все повторялось вновь и вновь. И он застонал:

– Слабый я! Слабый!.. Простите вы меня!.. Невеста моя, небом нареченная, единственная, прости - нет моих сил этого дольше терпеть!..

И он низко-низко склонился к этому стакану, перехватил его дрожащей рукой, и тут же хотел отбросить его в сторону, но тут рокочущий глас того демона, который хлестал его раскаленной бранью, проревел, сотрясая все мироздание:

– Сейчас опять выкинет! Не выпускай! Сам его пои!..

И вот рука невидимого демона могучим движением, которому Михаилу уже не было сил сопротивляться, поднесла этот стакан к его губам, и насильно впихнула в рот.

– Пей, пей, Миша. Не дури - ты выпей, и тебе сразу полегчает...

Первые, раскаленные, смешанные с его кровью капли обожгли его неб, и истерзанное горло - он судорожно сжал край стакана зубами, и кажется затрещало стекло, и снова заругались и заспорили, а он видел только сжимающуюся сферу, уже совсем маленькую, и оттого особенно яркую - в этой сфере отчаянно метались его стихи, и его истинная супруга, уже почти полностью растворившаяся в пустоте, ни о чем не молила - ее уже почти не было; а была лишь тень - почти уже не видимая, и дочь его стало тенью. И только одни сотканные из солнечного света листы видел он - но и им было слишком тесно, и они, случайно задевая края этой сферы, темнели, сжимались, как листы бумаги от огня.