Вот собрался - приподнял ветхую крышку, которая, с треском переломилась, выпустила облачко темной пыли. В шкатулке толстой кипой лежали пожелтевшие листки, он склонился еще и ниже, и прочитал то, что было написано на верхнем из них:

"Ученик 6 "Б" класса. Михаил N. Стихи. Все посвящаются девушке, которой я видел сегодня в своем сне. Подробнее см. в личном дневнике.

– Вы лучше всех глупых девчонок на свете

И чувствую - глупые эти стихи,

Но вы уж поверьте, поверьте, поверьте

Все лучше...

Извините, но не могу придумать рифму, к слову "стихи", начну другое. Надеюсь, что получится:

– Средь взрослых чувств моим стихам нет места,

Мне трудно рифмы эти подбирать;

И чувства и слова - как пироги, что в первый раз спекли из теста,

Но все же не могу я в тишине молчать..."

И дальше, до конца этой странице тянулись длинное, мелким почерком написанное стихотворение, юношеское, и даже ребяческое, но все же с искренним, сильным чувством. Быть может, и Пушкин, и Лермонтов начинали с таких вот строчек. Михаил прочитал эту страничку, поднял - под ней была уже следующая, пронумерованная за следующий день; и вновь там были стихи некоторые неоконченные, потому что не мог подобрать рифмы, некоторые и вовсе без рифмы, но все искренние, по ребячески наивные. Во всех стихах прославлялась некая прекрасная дева, или принцесса, или звезда (но все подразумевалось одно и тоже лицо). Все дальше и дальше переворачивал он стихи - на заголовках мелькали дни, а чувствие его оставалось прежним. Он все читал, читал, и совсем позабыл, о том, что за его спиной безмолвствует, в напряжении ожидает его слов зал.

И вот последняя страница, запись она ней отделялась от первой на три месяца, там значилось следующее:

"Ну, вот и все!.. Уже неделю здесь ничего не писал, а все потому, что понял, что все это ерунда, и никому, в том числе и мне, совсем не нужно. Почитал эти стишки в классе - кто смеялся, кто сказал, что не плохо, но это было так грязно! Они же ничего не поняли... Да и нечего в этих стихах понимать - все пустое, все бредятина! Даже и хорошо, что прочитал - у самого на все это глаза открылось. Все не буду больше стихи писать! Теперь понял, кому их посвящал - одной дуре, которая в старшем классе учится. Гешка объяснил, что это у меня рост гормонов, и... в общем, это она мне все это время снилась! Да, да - именно так - и я, вместо того, чтобы поговорить с ней, начал всю эту ерунду писать! Все, кончено! Не одного стишка больше! И еще так опозорился!.. Хотя - ведь никто, кроме Гешки не понял, что это я ее на самом деле писал. Только бы он не проболтался!.. Сожгу все это... Нет закопаю в лесу!.."

На этом запись обрывалась, и прежде чем захлестнул его поток воспоминаний, он еще отметил, что все-таки сжег тогда все эти листы, что и не думал закапывать их в лесу, и не писал это "...закопаю в лесу". Вспомнилось из "Мастера и Маргариты" (одной из немногих прочитанных им книг), что рукописи не горят... выходит даже и такие, плохо написанные, но с искренним чувством...

Он вспоминал те волшебные, непорочные ночи; те, наполненные светлым вдохновением дни, которые после них наступали - и не мог понять, какая темная сила смогла заставить его отказаться от того счастья, от той настоящее жизни, и бросить в то безумие, которое он и вспомнить не мог (собственно, и вспоминать то кроме бессмысленной, пьяной толчеи в каком-то грязном закутке было нечего) - и вновь он проклинал свою слабость, никчемность.

А потом, когда он почувствовал, что либо сделает хоть что-то, либо попросту сойдет с ума - он обернулся в этот безмолвный, но гудящий от разбушевавшейся стихии зал, и проговорил:

– Если эти стихи здесь, то и Она, та, кому эти стихи посвящаются, тоже должна быть здесь...
– тут он пристально стал оглядывать лица собравшихся (а среди них было и несколько человек).
– ... Нет, нет - среди вас ее нет, но... Ведь есть еще какая-то жизнь, правда?!.. Ведь не один только этот темный лес тянется в бесконечность...

– Да, конечно.
– подтвердила стоявшая рядом Эльга.
– Есть еще город, из которого я родом. И теперь я понимаю - вы же ищите прекрасную принцессу! Она у Ваалада! Это могучий владыка нашего города, но вы то, конечно, сможете его одолеть. Говорят, что в его темном замке она томится. Да!
– тут ее усталые глаза просияли.
– ...Теперь я все понимаю. Он боялся вашего пришествия, и меня хотел погубить! Но теперь нам ничего не страшно! Вместе мы одолеем Ваалада! Правда ведь?..
– Тут она обернулась назад, к залу, и воскликнула. Да, да - теперь вам нечего бояться!
– тут повернулась назад к Михаилу, и молвила ему.
– Теперь нам незачем здесь оставаться - пойдем скорее в город! Что нам эта ночь, эта буря! Да я и про усталость свою позабыла... Да и какая там усталость!.. Пойдем, пойдем - скорее!.. Сестричка, пойдешь ли ты с нами?
– обратилась она к кукле.
– Да и все - быть может, пойдем вместе - мы впереди - вы за нами...

Она говорила это с большим воодушевлением, переводила свой вдохновенный взгляд с одного на другого, но собравшиеся ничего ей не отвечали - хранили прежнее молчание, и по прежнему страшно, неутомимо завывал за этими стенами ветер. Наконец, после долгого молчания, выступил вперед король-колли взгляд его по-прежнему был печальным, даже и слезы в его глазах стояли тогда Эльга вспомнила слова куклы о том, что все они обречены, и только обманывают (да и то безуспешно) - тешат себя надеждой, что этот таинственный Михаил может остановить великую тьму. И король промолвил тогда:

– Что же - если вы чувствуете, что сможете там что-то сделать, так идите. Нам же с вами идти не зачем - это ничего не изменит... Мы останемся здесь. Мы будем вспоминать былое. Мы будем ждать...

Тогда Эльга почувствовала, что, если останется здесь еще хоть ненадолго, то ей уже будет очень тяжело уходить - и так-то нелегко было распрощаться со своей сестренкой куклой, сказать ей обычные в таком случае слова уверенность в том, что новая встреча не за горами. Затем к ней и к Михаилу подбежали те же волки, которые несли ее и раньше - теперь они, кажется, немного поправились: покушали с пиршественного стола. Михаил так легко взобрался на волчью спину, будто каждый день это делал. На самом же деле, он просто ничего не замечал, а вернее - все внешнее перестало для него быть значимым. Вспомнив одно из видений детских снов, он уже погрузился в них - и те давние, многие годы пролежавшие под темной завесой воспоминанья всплывали теперь пред ним так ярко, будто только что произошли...