Одна из них точно обшаривает комнату тускло-багровыми лучами, исходящими из ее поблескивающих глаз, а хвосты этих тварей сладострастно шевелятся и поднимаются вверх, ометая оконную раму. Еще мгновение — и одна из крыс бросится на меня. Накликал же я беду на свою голову!

Но страх не успел овладеть мной по-настоящему. На стекле скрестились лучи — тускло-красные и зеленые. Брызнули расплавленные капли, ослепительные искры. Сон?.. Явь?

Метнулась тень. Зеленоглазый кот прыгнул в форточку. Все смещалось за окном. Слышался рык, потом — приглушенное бормотание, вопли, там сцепились оборотни. И вспыхивали лучи, сверкали огни глаз — вот они уже за листвой и гаснут, гаснут, как светляки перед рассветом…

Утром я обнаружил крохотные отверстия в стекле. Они были идеально круглыми, с оплавленными гладкими краями, точно канальцы для нитки в опаловых бусинах.

А вечером зашел хозяин Сергей Герасимович (днем меня не было дома).

— Съезжай-ка с квартиры, — сказал хозяин, и я заметил, что левый ус его слегка дергается, — съезжай, съезжай!

Пульсации живой материи, доставшиеся нам от первоклеток, тысячекратно видоизменялись, усложнялись на протяжении тысячелетий и в конечном счете породили движения ярости, отчаяния, боли, любви. Но бывают дни, когда пульсации эти созвучны окружающему. Причина гармонии кроется в ритмах моря и света над ним, которые совпадают с нашими собственными. Таким был день отъезда.

Над голубой равниной было ясно и просторно, зеленоватое небо раскинулось над морской далью, легкая дымка и пелена на западе отражались в токах воды. По всему пространству бродили какие-то изумрудные светящиеся пятна, порождая едва уловимые следы на редких облаках.

Очень далеко, у самого устья Дуная, невидимый, укрытый от меня кривизной земли, лежал низкий песчаный остров, который в старину назывался Змеиным из-за обилия там змей. Это остров Ахилла. Сейчас там гнездятся чайки, над пустынным берегом его пролетают аисты и лебеди, белые, как пена прибоя. Здесь впервые увидели и полюбили друг друга Ахилл и его избранница, их свадьбу отпраздновали боги — Посейдон и Афродита. Когда Ахилл погиб у стен Трои, его мать Фетида обратилась к Посейдону с просьбой поднять со дна моря остров. На остров перенесла она душу Ахилла. Время перемешало миф с действительностью. Достоверно известно лишь, что жители Ольвии построили на острове храм, посвященный Ахиллу, и статуя героя из белого мрамора украшала его. К берегу приставали корабли, чтя память бессмертного юноши. Говорят, еще в прошлом веке там находили камни храма и сокровища, затерянные в песке.

Успею ли я когда-нибудь побывать на острове?..

Три черных баклана пронеслись над водой, казалось, они задевают невысокие волны крыльями. Это был знак: пора уходить, пора уезжать. На побережье наступал час атлантов.

Увидели мы друг друга через стекло. Я вошел, но остался у гардероба. Она тотчас вышла из зала мне навстречу.

— Ты был в командировке? — спросила Валерия.

— Да, — рассеянно ответил я, прислушиваясь к тому, что происходило в зале.

— Сегодня день рождения у мсье Леграна, — сказала она, повернувшись так, что виден был ее волнующий нежный профиль; блики света очерчивали линии лица, намного более выразительные, чем запечатлевшиеся в памяти.

— Тот француз, с которым ты познакомилась?..

— Он самый…

А за столом, угол которого был мне виден, оживленно заговорили об аристократах духа и об искусстве, да так громко, что все было слышно.

Две незнакомые девушки выпорхнули на улицу. В широкую щель между гардинами стал виден зал, два сдвинутых стола, кое-кто из сидящих. Мсье Легран под интимно-задумчивый аккомпанемент гитары пел о том, что невысокого светловолосого человека из Назарета казнили традиционным римским способом, а фэры (фарисеи) и садики (саддукеи) бессмертны.

— Где отец? — спросил я.

— В городе, — ответила Валерия. — Он сказал, что не сердится на тебя.

— Я тоже.

— Что — тоже?

— Не сержусь. Старик мне всегда нравился.

— Он спрашивает о тебе.

— Что ты ему отвечаешь?

— Что ты пропадаешь где-то. Забыл его и меня.

— Мне кажется, сейчас за нами наблюдают пять пар глаз.

— Ну и что…

У нее была узкая у запястья ладонь, длинные, сужающиеся к концам пальцы. Я понимал, что она все еще остается загадкой для меня. Может быть, и для себя самой тоже. Странно, что мысль о прошлом не отталкивает меня от Валерии. Даже наоборот… все это не так просто объяснить.

— …Мне известно спорное высказывание Флетчера, — рассуждали там, среди разномастной публики, наблюдавшей мир сквозь цветные стекла фужеров. — Этот англичанин еще в шестнадцатом веке побывал при московском дворе и писал буквально следующее: мужчины питают пристрастие к бане и питью, а женщины — к румянам и краске для ресниц, и после двухчасовых занятий своим хобби те и другие перестают узнавать друг друга. Но положение, друзья мои, коренным образом изменил Петр Первый, который вменил все сие в круг постоянных обязанностей.

— Да, мсье, это так. Печально, что вы еще не успели побывать в русской бане! — раздался чей-то радостный визг; обладатель этого жизнерадостного голоса готов был, судя по всему, ползать на животе по столу.

— Я знала, что ты уехал… Без тебя было плохо. (Валерия откинула голову так, что волосы ее упали с плеч в тень за ее спиной, и очень ясно обозначилась линия подбородка.) И знала, что тебя долго не будет.

— Это преувеличение. Я был во Владивостоке, потом отдыхал в Хосте, под Сочи. Вот и все.