Что ж, миг долгожданный единства! Только ты ценен в любви, только ты, о котором знают лишь двое, ты, к которому идут годами не спеша, не внимая легкомысленным инстинктам насыщения сиюминутным, жалким, мгновенным, от которых неловко и не нужно ..., ничего не нужно потом. Но ты - благословенный миг не знаешь слова "потом", ибо становишься навсегда одним, единственным, неповторимым и вечно длящимся в слияние двух сердец. Именно тебя пестуют и строят годами, во имя тебя терпят и ждут, отбрасывают и принимают, лепят себя из глины другого. Только терпение, любовь и мудрость ведут к тебе по острию равновесия: не навредить, не оскорбить, не нарушить, но помочь и дать руку свою во имя тебя, миг долгожданный единства.

И он застыл - этот миг - меж двоих и в них. Они достигли высшей точки, высшей ноты, высшего ритма, переходящего в не-ритм, и остались там, замерев, ибо открылось им, что...

... всякая гармония - есть начало смерти, ибо Абсолютному Сознанию Вселенной нет нужды отвлекать внимание Свое на то, что совершенно в реальности, ибо все совершенное соответствует Тому, С Чем Гармонирует, то есть Абсолюту.

В этом соответствии берет начало смерть, ибо некуда и незачем развиваться и жить, когда реализован план гармонии ..., резонанс....

Отсюда же проистекало объяснение жизни, которая есть лишь болезнь вселенская. И сама Вселенная лишь болезнь Абсолюта, ибо любая эволюционирующая реальность ничто иное, как стремление к восстановлению равновесия меж Материей и Духом половинками Абсолютного Существования.

И всяческий дисбаланс, любая потеря равновесия привлекают сознание к месту опасности, стремясь локализовать и гармонизировать нарушенное равновесие. Так - нарушением баланса создавались миры и существовали до тех пор, пока не начинали петь ту ноту, тот цвет, который соответствовал причине их рождения, дорождению....

... открылось им, что ...

... человечество - единый разум планеты, - подобно Абсолюту, в своей судорожной эволюции всячески стремится локализовать, сбалансировать конфликты, - те же нежданные болезни, - привлекая к ним свое, общее сознание....

... человек разумный ограничивает свою боль, не пускает ее к другим органам и ... к сознанию своему, но, вынужденный жить, думает об излечении, о восстановлении баланса сил в организме привлекает свое сознание, им и лечится, пытается соответствовать доболезни, до-конфликту внутри себя...

... и чем выше болезненный орган, тоньше тело болезни, ближе к духовным слоям, тем выше развитие всякого существа, ибо не зря сказано Христом человечеству: "Отдайте Мне болезни ваши!", ибо Он - Христос - высок есть в духе для всех на Земле, и там Он болеет Сам, призывая болезни и проблемы человеческие перенести в Царство Божие, к Нему. Его же болезни мирами Вселенскими стали.

* ЧАСТЬ 1. НЕУДАЧНИК *

ГЛАВА 1.

Светловолосый, голубоглазый Охо развалился в мягком кресле своей комнаты, глядя на небольшую пирамиду, занимающую центр лабораторного стола. Сейчас стол мало напоминал лабораторный: Охо убрал с него все лишнее и накрыл его зеленым сукном, и теперь его творение покоилось в умиротворенном одиночестве, свободное от всяких банок, склянок, осциллографов, пробирок и прочей сопутствующей утвари.

Молодой мужчина наслаждался уже одним только видом своего изобретения. Нет, не изобретения, и даже не творения, нет, - он создал чуть ли не самого Бога, ибо то, что стояло перед ним на столе, способно было исполнить любое желание своего родителя.

В течение пятнадцати лет, фактически отрешившись от окружающего мира, Охо просидел в своем домике, приютившимся в предгорье Альп, денно, а чаще нощно, работая над воплощением своей идеи в реальность. Все это время ему казалось, что мозаика воплощения, кубики которой он складывал, чудовищно сложна и непостижима, пока, наконец, несколько месяцев назад будто бы само собой не пришло простейшее решение, и теперь Охо посмеивался над этой простотой, постукивая пальцами по ручке кресла.

"Столько времени думать над очевидной вещью. Право - смешно! Но ведь никто не додумался кроме меня. Не зря говорят: все гениальное просто... А может, я - гений?" - Охо немного покраснел от этого полу утверждения, ибо что-то в нем шевельнулось навстречу последнему слову.

"Ладно, ладно - сбежал он от этого шевеления - шутка это, шутка!.. Однако, - переключились мысли ученого на то, что неизбежно притягивало и тянуло его к себе, - чтобы эдакое мне пожелать?".

Охо находился в состоянии эйфории после заключительного акта творчества, сознавая, как ученый, что прибор должен работать нормально, но с другой стороны, как человек, он боялся испытывать его. Удивительно, но боялся он не того, что прибор вдруг снова откажет ему в исполнении желания - к этому он привык за многие годы, - а как раз того, что тот возьмет да и выполнит это самое желание. То был какой-то древний, неосознанный страх, как будто нечто в глубине сознания предупреждало: сделай шаг и окажешься во власти неизведанной мощи.

Охо смутно догадывался о причинах такого ощущения. За пятнадцать лет, особенно вначале работы, он много раз спорил с собой и со своим единственно оставшимся другом о последствиях подобного изобретения, но исследовательское искушение не позволило ему внять увещаниям внутреннего голоса и словам Пирса.

По мере же углубления изысканий он все больше думал о самой конструкции, нежели о ее значимости для всего мира и для себя. И решающий миг настал. Нужно было только остановиться на каком-то одном желании, которых вдруг оказалось такое множество нереализованных, упрятанных за все эти годы куда-то вглубь, что теперь они бурно всплывали, крича: