Потом вторая монета привлекла внимание Торели. На обороте монеты он прочел арабскую надпись в орнаменте из лепестков розы: «Царь царей Георгий, сын Тамар, меч Мессии».

На лицевой стороне был изображен наследник престола, соправитель Тамар, Георгий Лаша. Едва уловимая насмешливая улыбка, столь характерная для него, была удачно схвачена чеканщиком.

Турман не заметил, как подошел слуга.

— Что прикажет подать уважаемый гость? — почтительно склонился он перед Торели.

Тот вздрогнул от неожиданности и быстро спрятал деньги.

— Подайте самого лучшего вина и еды, — произнес он, не задумываясь.

Слуга поклонился и вскоре вернулся с подносом, уставленным свежей зеленью, тушинским сыром, холодной отварной козлятиной и форелью с подливкой.

Проголодавшийся Турман жадно накинулся на еду, запивая ее кахетинским вином.

Опорожнив один кувшин, он потребовал второй.

Смеркалось. Столы занимала богато разодетая молодежь. Юноши за соседним столом обратили внимание на одинокого молодого человека, временами громко вздыхавшего и осушавшего чашу за чашей.

Они переглянулись и, обратившись к Торели, произнесли здравицу в его честь, стали расспрашивать, кто он, откуда родом, и наконец пригласили к своему столу. Торели рассказал о себе, но, вспомнив, что у него в кармане всего три монеты, вежливо отказался от приглашения, ссылаясь на то, что ему надо скоро уходить.

На возвышение под аркой взгромоздился тучный человек с барабаном и, резко отбивая такт, запел. Голос у певца был сильный, но пел он с большим напряжением — на шее у него вздулись жилы.

Турман впервые пил так много. Доброе кахетинское вино отвлекло его от печальных мыслей, вызвало желание запеть. Он поднялся с места, нетвердыми шагами направился к толстяку, который в это время занялся закуской, присланной ему посетителями в награду за пение.

Торели извинился и спросил, не найдется ли у музыканта чанги. Тот кивком указал ему на угол. Турман вернулся на свое место, поудобнее приладил инструмент, тронул струны раз, другой и негромко запел.

Удивительно нежные и проникновенные звуки поплыли по залу. Стало тихо. Забыв про вино и еду, все обратились в слух.

Но вот песня кончилась. Рукоплескания и восторженные крики обрушились на Турмана. Молодые люди, сидевшие за соседним столом, устремились к нему и, высоко подняв чаши, провозгласили:

— Выпьем за здоровье нового поэта Грузии Турмана Торели, родственника великого Шалвы Ахалцихели, прибывшего в столицу искать счастья на службе нашему царю. Да здравствует Турман Торели!

Весь зал подхватил восторженное приветствие.

Во время речи тамады в дверях духана никем не замеченный появился Георгий Лаша. Он слышал тост и теперь с любопытством разглядывал юношу, к которому относились приветствия и просьбы спеть еще.

Торели не заставил себя долго просить. Он снова настроил чанги и охотно запел.

Лаша не верил своим ушам. Никогда раньше не приходилось ему слышать такого чистого голоса.

Певец слегка закинул голову, его нежное по-девичьи лицо обрамляли длинные кудри. Он пел вдохновенно, устремив взор свой, полный печали, куда-то вдаль.

Лаша был восхищен. Он, не отрываясь, смотрел на Турмана Торели, слушал его затаив дыхание.

Юный певец пел о любви, об утраченных грезах, пел о расправленных для полета крыльях, внезапно подбитых злой судьбой, и о быстротечности и бренности жизни.

Песня оборвалась.

— Ваша! Да здравствует придворный поэт царя! — воскликнул все еще стоявший в дверях Георгий.

Сопровождавшие его дружно вторили ему.

— Да здравствует царь Грузии Георгий Лаша и его придворный поэт Турман Торели! — единодушно подхватил весь зал.

«Не снится ли мне все это?» — подумал Торели.

Должно быть, юноша с небольшой свитой, вошедший в духан, и есть сам царь Грузии. Турман украдкой извлек из кармана монету и взглянул на изображение. Да, сомнений быть не могло: в нескольких шагах от него стоял сам государь.

Торели шагнул вперед и с благоговением преклонил колена.

Лаша поднял его и пригласил к своему столу. Всю ночь слушал царь дивные песни Торели. Утром он взял его с собой во дворец.

С того дня Турман Торели сделался ближайшим другом царя и всюду сопровождал его.

Признание Турмана придворным поэтом и сближение его с царем не особенно обрадовало Шалву Ахалцихели.

При царском дворе было много прославленных талантливых поэтов. Шалва сомневался, что его племянник сможет превзойти их, а судьба рядового сочинителя не казалась ему ни счастливой, ни почетной. К счастью, опасения Шалвы не оправдались. Турман не уподоблялся иным поэтам, слепо подражавшим Руставели и Тмогвели. Он писал проникновенные лирические стихи, отражавшие его раздумья и переживания. Бесчисленные придворные одописцы докучали Лаше своими эпигонскими поэмами, и поэзия Торели звучала на этом фоне свежо и ново. Стихи его полюбили и заучивали наизусть. Они стали спутниками людей в горе и радости. И царь и народ признали поэта.