Оставалось плыть по ветру дальше. К чуду ли, к гибели, - как то Господь решит.

Нина дошла до пакгауза замерзшая и расстроенная. Было жалко пропадающей жизни, потерянного времени, ненайденной шерсти. В помещении у печки грелся патруль, из кабинетика железнодорожного начальника доносились громкие злые голоса.

"Вот бы поймали военные этого красноносого! - мелькнуло у нее. Всыпали бы ему!"

Зачем ловить, зачем всыпать, - она не хотела думать, механически, по привычке уповая на армию, на последнюю опору,

–  Здравствуйте, - сказала она патрульным. - Ветер какой!

–  А! - ответил один, выпрямляясь на табуретке. - Чего вам?

Нина стала боком к печке, протянула руку.

–  Кто там у него? - спросила она, кивнув на дверь.

–  Кубанцы, черт их не возьмет! - выругался патрульный. - Понаставили по всей Вдадикавказской линии таможенных рогаток, хуже немцев каких!.. Не сегодня, завтра поскидают нас в море, там уж все объединятся... Вы кто будете, барышня? Документик у вас имеется?

Нина показала удостоверение, выданное Управлением торговли и промышленности Особого совещания.

–  Ну вот и хорошо, - одобрил патрульный. - Вы, думаю, не пропадете.

В его словах слышался неприятный намек на интендантские уловки. В действительности Нина никакими панамами не занималась, а только раздумывала над всякими соблазнительными возможностями.

–  Уступили бы место, - сказала она с упреком. - Наслушалась я уже довольно... Кто вслед за войсками организует бани, лавки, дрова? Кто разные мастерские и прачечные?..

Ей уступили табуретку, она села к печке, согнулась, оперев локти в колени и глядя в красную огненную щелку. Там, в огне, вспомнилось ей, сгорел ее дом. Была у Нины семья, муж, сын, была она богата - и ничего не осталось.

–  Зажурилась барышня, - сочувственно произнес другой патрульный. - Вам бы зараз дома сидеть да за детками ходить, а не за войной.

–  Там вагон, раненые замерзли, - сказала Нина. - Надо сказать... Скажите ему. - Она снова кивнула на дверь.

–  Говорят, сейчас все части расформируют? - строго спросил третий патрульный. - Расформируют, а там хоть пропадай, на пароход не возьмут. Не слыхали?

–  Да, слыхала, - ответила Нина. - Разное говорят. Говорят, если что, англичане всех вывезут... Ну вы скажите ему про вагон.

–  А куда покойники денутся? - также строго возразил третий патрульный. - Сомневаюсь, что англичанка всех вывезет. Зачем мы ей? Вы, барышня, лучше пойдите на вокзал в пакгауз нумер пятьдесят четыре. Эвакопункт там будет... А то вы гражданская, мало ли что... Мы с Харькова драпаем. Железнодорожный охранный батальон. Уже навидались, как бывает.

Нина вздохнула и спросила:

–  Что бывает? Бросают раненых? Женщин бросают, да?

"А что я здесь делаю? - подумала она. - Надо идти!... Шерсть больше не нужна. С покойниками без меня разберутся... Надо куда-то идти!"

Она встала, толкнула дверь кабинетика и закричала, потребовала от железнодорожника, чтобы тот срочно нашел ее важный груз. В Нине что-то повернулось. Она знала, что шерсть не найдут и что вокруг все вот-вот загорится, но ухватилась за эту шерсть как за соломинку. Что ей еще оставалось?

Железнодорожник вытаращился на нее.

–  Нэма шерсти! - вдруг с усмешкой произнес гороподобный кубанец. Идить, женщина, не мешайте - зараз все что-то шукают, а там вже стоит курносая. Ото вам и вся шерсть!

Его усмешка выражала сочувствие и обезоруживала. Он как будто говорил: "Куда тебя занесло, дамочка? Мы все тут пропадем, и ты с нами пропадешь. Иди скорее отсюда, спасайся".

Но Нина словно заведенная продолжала говорить о шерсти, и мужчины терпеливо смотрели на нее.

–  А вы знаете, в четвертом поезде только что застрелился офицер, сказал железнодорожник.

* * *

Через день в газете "Военный голос" на последней странице внизу Нина прочитала: "Самоубийство поручика Козловского в поезде № 4. Поручик Козловский покончил с собой выстрелом из револьвера". Какой Козловский? То ли он был первопоходником, начинал поход вместе с Корниловым? Или был мобилизован? Теперь уже не узнать. Поручик проклял жизнь и хлопнул дверью.

Нина шла по Раевской улице, направляясь к перекрестку Воронцовской, где поместилась столовая Общества объединения и взаимопомощи русских офицеров и добровольцев. Злой ветер рвал, задирал полы ее пальто. Ей мерещились подогнутые колени замерзшей сестры милосердия из того вагона. Та неизвестная женщина была мужественнее поручика.