Жилинскому готова была правда. Пусть прочтет, а там посмотрим.

Никакой спешки! Наши войска недостаточно сильны, чтобы занять весь фронт от Мазурских озер до Млавы. Надо оторваться от озерной полосы, вести наступление западнее, не строя иллюзий о связи с первой армией, и оперировать против района Дейч-Эйлау, Остероде, откуда мог ожидаться удар германцев. Самсонов пошел к Жилинскому один.

Яков Григорьевич выслушал его, казалось, сочувственно, не обнаруживая силы своей властности. И угрозу удара из района Дейч-Эйлау-Остероде оценивал серьезно, - и необходимость учесть невеликую скорость движения обозов по сыпучим пескам - тоже воспринял как надо.

Самсонов чувствовал - Жилинский неожиданно помягчел. Назавтра Александр Васильевич отбывал в Волковыск, где пока будет находиться его штаб-квартира и штаб армии. Последняя встреча была с Жилинским.

–  Думаешь, я не знаю?
– спросил Яков Григорьевич укоризненно.
– Тобой движет узкое соображение только о твоей армии, хотя я тебя вполне понимаю, Александр Васильевич, но ничего нельзя поделать, завтра первая армия должна перейти границу. Посмотри сюда...
– Он показал на карте короткий путь германским войскам через Бельгию на Францию.
– Вспомни записку Данилова о вероятных планах наших противников. Вспомнил? То-то же. У нас не только обязательства перед союзниками. Если мы не поддержим их в минуту наибольшего для них напряжения, даже путем перенапряжения наших сил, мы упустим прекрасную возможность разгромить немцев в Восточной Пруссии и потом идти прямо на Берлин.

Нет, ничего Яков Григорьевич не пожелал принять из доводов Самсонова, лишь более дипломатично повторил свою директиву.

–  Но нельзя наступать с завязанными глазами, - сказал Александр Васильевич.
– Почему они будут сидеть неподвижно за озерами? У них дороги. Они перебросят части, а наш удар - по воздуху. А этот фланг? Отсюда (всей ладонью провел от Дейч-Эйлау на восток) ударят - и катастрофа, Яков Григорьевич?! Жилинский вздохнул, подошел к окну, повернувшись спиной.
– Я хотел видеть тебя во главе второй армии, - с волнением произнес он.
– Я знаю тебя, ты можешь... От твоей армии ждут подвига...

Искреннее сочувствие звучало в обычно бесстрастном голосе Якова Григорьевича, оно задело Самсонова, он молча ждал, что дальше скажет главнокомандующий фронта.

Жилинский повернулся, тоже молча поглядел на Александра Васильевича, как будто что-то искал в его глазах.

–  Ты давно был в училище?
– спросил он.

–  Давно, - ответил Самсонов.

–  А я был... Видел твой портрет среди георгиевских кавалеров... Музей Лермонтова, ты знаешь, замечательный музей, - бюст замечательной работы, картины, акварели... "И умереть мы обещали..." - Жилинский покачал головой.
– Сколько наших - я, ты, Брусилов Борис, Мартос Николай, Торклус Федор, Мищенко... А были юнцы! Как вспомнишь разводы с церемонией в высочайшем присутствии, восторг и трепет...

–  На Николу вешнего я вспоминал училище, - сказал Самсонов.

–  И я вспоминал, - вымолвил Жилинский. Сейчас Якову Григорьевичу предстояло объяснить однокашнику смысл жертвы, он собрался с мыслями и решительно произнес: - Становитесь на точку зрения Франции и интересов союза, надо со всей определенностью...

–  действовать против Германии по наружным операционным линиям, угрожать немецкой территории, приковать к себе значительные ее силы...

–  обеспечить Франции при ее столкновении с главной массой врага наиболее выгодное для нее численное соотношение...

–  но такой путь требует больших жертв и самоотвержения.

Голос Жилинского возвысился и задребезжал от напряжения.

–  Прости, Александр Васильевич. Ищи себе опору в трудности подвига, недаром у тебя имя Суворова. Директива утверждена Верховным, ее одобрил государь.

Если бы Яков Григорьевич сказал только о подвиге и не упоминал высочайших начальников, то Самсонов прекратил бы свои попытки. Но Яков Григорьевич считал высочайших начальников мнение - самым крепким доводом.

–  Суворов тщательно готовил все свои операции, - по-деловому заметил Самсонов.
– А мы его именем чаще всего пользуемся, чтобы успокоить себя: мол, "пуля - дура, штык - молодец".

–  Директива утверждена, - повторил Жилинский.
– Я тебе напомню суворовское: "Кого из нас убьют - царство небесное, живым - слава, слава, слава".

–  Значит, армии предлагается героическая гибель?
– прямо спросил Самсонов.
– Это не стратегия, а самоубийство. Я не могу согласиться с направлением Мышинец - Хоржеле. Готов сдать командование.

Он вытянулся, скрестил руки на золоченом эфесе шашки и сурово глядел на главнокомандующего, понимая, что рушит свою воинскую карьеру. Жилинский отрешит его от армии, потом его, как ненужного опозоренного генерала зачислят в распоряжение военного министра, и сгинет Самсонов. Но что ж, наши кости не нужны Отечеству, иного выхода нет.

–  Стыдно, Александр Васильевич!
– холодно произнес Жилинский.

–  Такой робости не ждал...Не желаю слышать ни о какой сдаче командования.

Жилинский прошел мимо Самсонова и сел за стол. С минуту они ничего не говорили, потом Александр Васильевич сказал, что повернет фронт наступления в направлении Ортельсбург - Нейденбург.

Почему Ортельсбург - Нейденбург, а не Остероде - Дейч-Эйлау, как предлагал раньше?

Потому что понимал - Жилинский, если уступит, то немного, а новое направление все-таки опаснее для германцев и к тому же позволит хоть часть армии базировать на железную дорогу Новогеоргиевск - Млава.