– Я мог бы позвонить, - сказал он, - но не знал, как вас зовут.

– Ах да, действительно. Я должна была назвать свое имя.

– Я сам должен был спросить у вас. Но все произошло так неожиданно в ту ночь,

– Правда?

Некоторое время она молча намазывала тосты маслом, потом ничего не выражающим голосом спросила:

– Как вы себя чувствуете?

– Хорошо.

– Вы уже пришли в себя?

– Если вы имеете в виду катастрофу и прыжок с парашютом, тогда, да, - ответил он.
– Об остальном не могу этого сказать.

– Об остальном? О!
– воскликнула она с удивлением.
– Мне кажется, для вас это так привычно.

"Мы из этого не выпутаемся, - сказал он себе.
– Нужно будет все ей объяснять. Это слишком трудно".

– Попросту говоря о необходимости жить дальше, если угодно, - добавил он устало .

Он смотрел на нее, пока она разливала чай, почти не узнавая, и старался снова почувствовать то, что так взволновало его на прошлой неделе, но очарование исчезло: очарование ночи и только что разбуженной незнакомой женщины в зеленом халатике, который так и хотелось распахнуть. Сколько ей может быть лет? Года двадцать четыре, наверное. Коротко остриженные темные волосы придавали ее лицу чтото детское, а свет голубых глаз делал ее похожей на рубенсовский портрет, висевший слева от камина, напротив красной плюшевой кушетки.

– Я много думал о вас, - сказал штурман.

– Правда?

– Все это было так необычно... Он снова представил себе молодую женщину, совсем одну в доме, когда он позвонил,

– Могу я теперь узнать, как вас зовут?
– спросил он, помолчав.

– Конечно. Розика. А вас?

– Рипо. Вы помните? Я назвал себя, когда говорил с базой по телефону.

– Я имею в виду имя.

– О!
– сказал он.
– Никто никогда не зовет меня по имени. Оно очень заурядное, и я его не выношу. Альфред.

Англичанке это .ничего не объясняло. Имя было не хуже других, и женщина, конечно, не могла понять, почему его можно ненавидеть. Если бы она стала называть штурмана Альфредом - ведь в Англии обращение по имени имеет не совсем то же значение, что во Франции, - он почувствовал бы себя неловко, а может, это просто его рассмешило бы. В своей стране он всегда просил женщин называть его какнибудь иначе, но здесь все было подругому.

Женщина спросила, приступил ли он снова к боевым операциям. Он объяснил, что числится теперь в резерве и будет снова летать, когда какойнибудь штурман выйдет из строя.

– Покамест мне хорошо и так. Я не тороплюсь. Но продолжать придется. От всего остального меня никто не освободит.

Женщина опять посмотрела на него с удивлением. Он употребил то же слово, что минутой раньше, но совсем в другом смысле.

– Я хочу сказать, что учитывается количество, а не сложность заданий. Легкий вылет или нет, засчитывают одну операцию, и все. Кроме случаев, когда бомбишь объект, хотя. один из четырех моторов отказал раньше, чем ты долетел до цели. Но это тоже предусмотрено: RAF вручает тебе DFC'.[ ' Distinguished Flying Cross - Крест за летные заслуги (англ.)]

Впрочем, это опять вопрос везения. Если мотор откажет рядом с целью, кончить дело не трудно. Если же далеко от нее, то это невозможно, потому что самолет не может набрать высоту. Тогда приходится сбрасывать бомбы в море, и задание не засчитывается. На носу самолета, рядом с бомбочками по числу успешных вылетов, - механики рисуют грушу.

Женщина все понимала. Муж рассказывал ей об этом.

– Разве у вас такие же строгости?

– Да. Точно такие же.

Надо было сказать: "Такая же глупость", но он сдержался. Хотя французы и пользовались репутацией фантазеров, но тут они строго следовали уставу RAF. Каждые семь боевых вылетов - благодарность, возрастающая по инстанциям. Первый раз - в приказе по эскадре, второй - по бригаде, третий - по дивизии и так далее. Нужно только стараться, чтобы все шло гладко. Если ты выбросился с парашютом или вернулся с изрешеченным фюзеляжем, это ничего не прибавляло. Те, кто ухитрялся пройти через все, были настоящими ловкачами.

– И все же, - сказал штурман, - если бы я не участвовал во всем этом, я чувствовал бы себя несчастным.

Ему и в голову не приходило, что тут можно плутовать. Его страна переживала тяжелые испытания, и нельзя было стоять в стороне. Накануне катастрофы ему предлагали перейти в авиашколу, но он отказался. Как сочеталось такое решение с суровым осуждением всякого возвеличивания военной героики? Конечно, и тут можно было найти объяснение, но на это требовалось время.

– Однако здесь вы страдаете. Это заметно. Штурман ответил не сразу.

– С того вечера меньше.

Она сочувственно посмотрела на него.

– Выпейте еще чаю.

"Ну вот, - подумал он.
– Как только коснешься самого важного, она уклоняется: "Выпейте еще чаю". На что он мне нужен, ее чай? Я хотел бы..." Он не находил подходящего слова. Он хотел' бы, как в благородных романах, подойти с женщиной к окну, обнять ее хрупкие плечи и смотреть, как медленно растворяются в сумерках поля, а потом, дождавшись наступления ночи, запрокинуть ее голову и целовать в губы.