– Компьютер работает все время, - пробормотал я.
– Раньше или позже, но мы найдем...

– А сколько у нас времени?

Противоестественная ситуация. Больной доказывал врачу безнадежность положения. Но от этого больного можно ожидать всего... Неужели он всерьез хочет, чтобы я передал его Астахову?

Я взглянул на часы. Андрей отдыхал десять минут. Можно сменить программу.

Он заметил, как дрогнула чашечка микрофона, и поспешно сказал:

– Ты опять погрузишь меня в электромагнитные кошмары?

– Потерпи, - сказал я как можно ласковей.

– А что я болтаю в бреду?

Я заглянул в его глаза. За долгие годы медицинской практики я научился отыскивать страх в глазах самых мужественных больных. Но в его глазах не было ничего, кроме любопытства.

– Ты звал мать. Просил, чтобы она спела песню.

– Вот как... Погоди, старик!..

Что заставило меня подчиниться ему и не включить микрофон?

– Песню... А знаешь, какую?

Он попробовал запеть, но в горле клокотало, и мелодия не получалась.

– Не напрягайся, - сказал я и положил руки ему на плечи.
– Расслабься.

Его мышцы послушно расслабились под моими пальцами, и я подумал, что ему не протянуть и суток. В то же мгновение меня словно кольнуло что-то, заставило посмотреть на больного. В его взгляде, устремленном на меня, сочувствие сменилось жалостью. Несомненно, он видел мою растерянность и бессилие.

– Погоди, погоди, старик, дай сообразить, вспомнить... Ты достаточно рассказывал мне о модуляторе. Тебе нужен номер модуляции, характеристика ритма... характеристика...

Его взгляд стал напряженным. Четкие морщины прорезали лоб - и беспомощный умирающий человек вдруг стал опять похож на командира, водившего нас на штурм бездны Аль-Тобо.

– Вот что, старик, ты когда передал сообщение моей матери?

– Позавчера, - ответил я, не понимая, куда он клонит.

– Значит, она прибудет с минуты на минуту, вечерним рейсом.

– Ну что?
– спросил я.

– Ты выполнишь мою просьбу, старик. Ты впустишь ее сюда. И она споет мне.

Я не находил слов. Что можно было ответить на его просьбу?

– И вот что, старик. Постарайся запомнить. Пусть все будет, как обычно. Пусть модулятор работает себе на здоровье. Она не помешает ни ему, ни тебе.

Он говорил таким тоном, каким отдавал когда-то нам команды. Он никогда не повышал голоса и не очень жаловал повелительные наклонения. Он просто говорил, а мы выполняли, даже если его слова казались абсурдными. Так сильно мы верили ему и его словам.

Конечно, он на многое имел право, потому что рисковал чаще других и выбирал для себя самые трудные места. Но Павел был смелей его, Илья остроумней, Саша - эрудированней. А ведь все мы беспрекословно, без предъявления доказательств слушались только его. В наше время не могло быть и речи о суровой армейской дисциплине прошлых столетий. Командиры не назначались, а выбирались. Но если бы нам пришлось тысячу раз выбирать, мы бы остановились только на нем. Почему?

– А теперь валяй, старик, - сказал Андрей.
– Я буду послушным.

Морщины на его лбу разгладились, углы губ опустились. Таким мы видели его очень редко. Даже во сне его лицо полностью не расслаблялось - за долгие годы он привык к состоянию постоянной готовности действовать, принимать решения, отвечать не только за себя, но и за других. Лишь во время отпуска иногда он позволял себе расслабиться так, как сейчас. Впрочем, сейчас у него был помощник в этом деле - угрюмый и грозный. Он все время незримо стоял за его плечами.

Я включил четвертую программу - подготовительную. Вышел в коридор. Здесь остановил медсестру и, проклиная себя за слабость, попросил:

– Спуститесь в приемную, разыщите Веру Савельевну Городецкую и приведите ее ко мне.

Я поспешно вернулся в палату, продолжая честить себя. Почему я выполнил более чем странную просьбу Андрея? Право тяжело больного, умирающего? Жалость? Нет, я пытаюсь обмануть себя. Я сделал это вовсе по другой причине. Сработала привычка выполнять распоряжения командира, следовать его советам, верить в его непогрешимость. Я нарушил святой закон медицины - видеть в каждом больном только больного. И в самом деле - что осталось в этом жалком, бессильном теле, в бредящем мозгу с воспаленными очагами клеток, в невидящих глазах и потрескавшихся губах от непогрешимого командира?

Дверь приоткрылась, заглянула сестра:

– Городецкая здесь.

– Пусть войдет, - сказал я.

Полная женщина с измученным лицом. Самая обычная пожилая женщина. Глаза круглые, испуганные. Под глазами отечные мешки. Даже не верилось, что она мать нашего командира.

– С ним очень плохо?

Пожалуй, лучше всего не отвечать прямо. Но почему она сказала не "ему", а "с ним"? Случайно?

Голос ее дрожит. Дрожащие пальцы рук мнут кофточку. Сейчас она повторит свой вопрос, а потом начнет рассказывать об Андрее и умолять спасти его.