Загадочное настроение Валентина разрешилось тем, чего баронесса Нина совсем не ожида-ла от него, и это привело ее впоследствии к тому сверхъестественному положению, в какое она попала.

Валентин вдруг совершенно неожиданно уехал в Петербург.

Приехавший к нему Федюков застал его за сборами.

Он укладывал свои знаменитые два маленьких чемоданчика.

– Уже собираешься? Значит, едем?
– спросил Федюков, остановившись посредине комнаты в своем пробковом шлеме и пыльнике. И сделал уже движение куда-то бежать, не дожидаясь ответа.

– Нет, я пока не на Урал, - сказал Валентин, сидя над раскрытым чемоданом и снизу посмотрев на Федюкова.

– А куда же?
– спросил Федюков тем же торопливо-испуганным тоном, с широко раскрытыми глазами.

– Съезжу в Петербург.

– В связи с событиями?

– Нет, кажется, без связи.

– Так зачем же ты едешь?

– Не знаю, просто решил.

– Что же ты мне раньше не сказал, что собираешься; я бы тоже поехал.

– Да я и не собирался, - сказал Валентин.

– Когда же ты решил?
– спрашивал Федюков тревожно, стоя перед сидящим на полу Валентином все еще в пыльнике и не снимая шлема.

– Когда решил?
– сказал Валентин.
– Да вот сейчас, пил кофе и решил: видишь, даже стакана не допил. Федюков озадаченно посмотрел на стакан.

– Надолго, по крайней мере, едешь?

– Нет, на один день.

– Постой, сегодня у нас понедельник, вторник ты там, среда - в дороге, четверг... значит, в четверг приедешь?

– Приеду, - сказал Валентин.

Федюков, освобожденный, выпустил дух и снял шлем с потной головы.

– Фу, черт, а я было испугался, что надолго едешь, - сказал он, вытирая лоб платком и садясь в кресло по другую сторону чемоданов, против Валентина.
– А вдруг задержишься?..
– И Федюков испуганными глазами поглядел на Валентина, держа платок в руке, поднятой к голове.

– Нет, не задержусь, - сказал Валентин.

– Ради бога, не задерживайся.

– А чего ты так беспокоишься?

– Как же, помилуй!..
– сказал Федюков, сидя в кресле и подняв вверх руку с платком.
– Ведь с тобой только и отвожу душу. Если бы не ты, давно бы убежал из этого болота, потому что я не могу... не могу...
– Он махнул рукой и, расстроенно откинувшись на спинку кресла, стал смотреть в сторону.

– Дома тоже ни одного живого человека нет. Жить изо дня в день с существом низшей ступени сознания - это испытание выше всякой меры, - сказал Федюков с изнеможенно полузакрытыми глазами.

– Не надо было жениться на ней.

– Конечно, не надо было! Я не знаю, какой леший меня толкнул. В особенности, как вспомнишь первую жену, моего ангела-хранителя.

– Почему же ты ее бросил?

– Черт ее знает! Святой человек была, молча отошла, без всякого упрека, Валентин! Пони-маешь ты этого человека! Бедствовала, говорят. И вот теперь ты сам видишь, что у меня за жизнь, - дома не могу оставаться.

– Бросил бы, - сказал Валентин.

– Конечно, надо бы бросить, - как эхо отозвался Федюков.
– Пока она около меня, я чувствую, что не могу начать жизнь, какой я должен был бы жить со своей ступенью развития. Я два раза уже был близок к самоубийству.

– Разошелся бы, вот и все, - сказал опять Валентин.

– Я уже два раза думал об этом, - сказал Федюков в унылой рассеянности.
– Что я гово-рю, два раза!..
– спохватился он.
– Я сто, тысячу раз об этом думал!
– крикнул он.

– И что же?

– "Что"?
– сказал Федюков, разведя руками.
– Все как-то не выходит... То она больна и жаль расстраивать, то сам расклеишься, хочется участия, так все и идет, не выберешь ни одного удобного промежутка.

Валентину подали лошадь; он надел шляпу, легкое короткое пальто, взял палку с тяжелым набалдашником и подал руку Федюкову.

– Уже?
– сказал упавшим голосом Федюков.
– А что же ты - с баронессой простился?

– Нет, она поехала на почту... ну, она приедет и узнает.

– Написал бы ей записочку, что ли...

– И без записки узнает, - сказал Валентин, - на два дня всего и еду.

– А ты в шарабане едешь... Как досадно, сесть негде. Я бы тебя проводил. Ну, я у тебя останусь до твоего приезда. Домой ехать противно.

– Оставайся, - сказал Валентин.
– Портвейн и ром - в шкапу.

VIII

Наступала жаркая июльская пора - время желтеющих зрелых хлебов, знойных, без росы, утр, томительно-жарких, сонно-неподвижных полдней, когда по дорогам и по высохшей пашне гуляют маленькие вихри, - молчаливые дороги раскалены, и вся жизнь в деревне и в усадьбах точно вымирает, все прячется в тень, выискивая, где можно, прохладу. Но июльское солнце достает всюду.