Другие, не выходя из себя, могут так действовать на людей, что они приходят в трепет. А Митенька сам расстраивался, кричал, а Митрофан в трепет не приходил.

– Ты же сам ему отдал!
– крикнул еще раз Митенька голосом, близким к слезам, от созна-ния своего бессилия и несокрушимого спокойствия Митрофана. У него даже дрожали руки.

– Отдал, потому что думал, у него запой кончился. Он и так было кончился, а к нему кум этот его слободской приехал. Черт его принес. Ну, и закрутил опять на целую неделю. Ведь это какой народ...

Хозяин, придав своему взгляду столько презрения, сколько он только мог, посмотрел несколько времени на Митрофана и сказал:

– Этот народ именно вот такой, как ты...

На это Митрофан ничего не ответил, только молча надел свою шапку, придавил ладонью ее плоскую верхушку и потом уже после сказал:

– А кто же ее знал-то! Нешто угадаешь?..

– Сейчас же пошли за кузнецом!

Митенька вернулся в комнату с таким убитым и расстроенным видом, что даже Валентин несколько удивился и спросил, что с ним.

– Э, противно все! Не хочется жить, когда около тебя такой народ.

Минут через десять пришел кузнец. Он был в прожженном фартуке и заплатанных вален-ках. И как только пришел, так с первых же слов стал просить денег.

Этого хозяин уж никак не ожидал, даже растерялся и в первое мгновение не находил слов...

– А коляска?!

– Да коляска что, тьфу!
– сказал кузнец, с презрением плюнув.
– Долго что ли вашу коляску делать? Ось сварить, только всего и дела.

– Да ведь ты до сих пор этого не удосужился сделать? Мне ехать нужно, а ты... что же ты?!

– Да чего вы беспокоите-то так себя? Господи, батюшка, ай уж... Вам когда надо-то?

– Сейчас надо, а ее вот нет. Только пьянствуете, а дело стоит, и других задерживаете.

– Ну, сделаю!
– сказал кузнец, сняв с головы шапку и решительно махнув рукой, этим показывая, что, раз уж он так сказал, значит, толковать не о чем.
– А я почем знал, что вам скоро нужно? Митрофан привез, поставил и кончено. Я и думал, что дело не к спеху; стоит и стоит.

– Раз тебе ее привезли, значит, нужно чинить.

– Против этого никто и не говорит. Раз взялся - тут уж надо стараться, чтобы свято, одно слово. Я не люблю, как другие прочие. А только я к чему говорю? Иной принесет какой-нибудь пустяк ерундовый, где и дела-то всего на две минуты, а он ходит за ним целую неделю, каждый день в загривок долбит. Поневоле сделаешь. А тут привезли, можно сказать, машину целую - и молчок.

– Мне вот сейчас нужно ехать, - сказал Дмитрий Ильич, - а я по твоей милости не знаю, что делать. Вот что я знаю.

– Раз уж сказано - значит, свято. Слава тебе, господи, не впервой... сказал кузнец.

И правда, ему было не впервой, иногда попавшая к нему вещь застревала так, что хозяин думал уже только о том, как бы выручить ее хоть непочиненной. И каждый раз после такого случая говорил себе, что больше он не отдаст этому остолопу ни одной вещи.

Кончилось все-таки тем, что хозяин дал просимые деньги и только христом-богом просил уважить его, сделать к завтрашнему дню.

На что кузнец, заворотив фартук и пряча в карман деньги, только сказал:

– Раз сказано - свято!
– И прибавил: - Я ведь не так, как иные: и сделают кое-как, и все такое; ведь вы мою работу знаете. Моей работе, может, в губернии только равную найдешь, да и там еще, глядишь, осекутся. Потому что я уж такой человек... люблю, чтоб... одно слово. Эх! Ну, покорнейше благодарю, - сказал кузнец уже другим тоном.
– На зорьке предоставлю.

На зорьке коляска, как и следовало ожидать, предоставлена не была. Не была предоставлена и к обеду.

И только перед вечером Митрофан, весь избегавшись в кузницу и обратно и проклиная всю эту чертову породу, заложил наконец лошадей и подал к крыльцу. Только тогда Митенька с Валентином и Петрушей смогли наконец выехать.

Они вышли, сели в экипажи, - Ларька впереди, Митрофан на починенной коляске сзади, - и тронулись наконец в долгожданный далекий путь...

XXX

События на Балканском полуострове занимали внимание всего русского общества. В Обще-стве же Павла Ивановича этими событиями интересовались с особенной силой.

Федюков каждый раз приезжал с пуками свежих газет, где важные места у него были обведены красным карандашом и против некоторых стояли на полях знаки восклицания и знаки вопроса.