"Воображаю, как они будут разочарованы, - подумал я, - когда, вернувшись, увидят, что их бесперые птенцы улетели".

Я был так занят разглядыванием птенцов, тесно прижавшихся друг к другу и угрожающе шипевших на меня, что не замечал ничего вокруг.

Я стоял замечтавшись, и вдруг что-то сбило с меня шляпу и так царапнуло меня по щеке, что кровь залила все лицо. Это были когти орлицы, а старый орел тут же кричал, угрожающе визжал и готовился к нападению.

Мне удалось сгрести одного из птенцов еще до возвращения родителей. Нечего говорить, как охотно я швырнул его обратно, а сам сунул голову под гнездо и держал ее там, пока птицы не угомонились, видимо, устав грозить мне.

Что касается меня, я бросил всякую мысль о птенцах.

После полученной раны я решил оставить их в покое; и даже золото богатого англичанина не соблазняло меня больше. Я ждал, пока приду в себя, а затем начал потихоньку спускаться обратно.

Почти добравшись до того места, где виноградная лоза обвивала кипарис, я остановился, пораженный шумом куда более ужасным чем крики орлов.

Это был треск и грохот ломаемого дерева вместе с громовыми раскатами, какие можно услышать, когда разламываются берега Миссисипи.

Так оно и было. Я видел, как деревья раскачивались и падали, с громким плеском погружаясь в реку. Мой кипарис шатался, как в бурю. Он то накренялся, то стоял прочно, как скала. Орлы вопили над моей головой, а я дрожал, как осиновый лист, великолепно отдавая себе отчет в том, что происходит.

Я знал, что берег отрывается, и, признаюсь вам, это доставляло мне мало удовольствия, того и гляди, кипарис расколется надвое.

Ни секунды не медля, я начал спускаться и скоро достиг того места, где виноградная лоза оплетала кипарис.

Но куда она делась? Лоза исчезла. Оказывается, другое дерево, вокруг которого она обвивалась, упало в реку вместе с лозой. Я обомлел.

Смотрю вниз: река переменила русло. Она протекала раньше в двадцати ярдах от кипариса, теперь же кипела у самых его корней. Без сомнения, через минуту кипарис упадет в реку, и его поглотит пенящееся течение. Я не знал, как доберусь до земли. Мне оставалось только прыгнуть с высоты сорока футов, что порядком растрясло бы мои старые кости, как они ни крепки. Тогда я решил спокойно оставаться на месте и выжидать, слушая крики орлов, не менее испуганных, чем я сам, рокот свирепых волн, треск деревьев, падающих одно за другим.

Я слушал этот рассказ, как очарованный. Со слов старого Зеба я мысленно нарисовал себе величественную картину наводнения, и хоть рассказчик остановился на несколько минут, я не прерывал его молчания, терпеливо ожидая продолжения.

– Так вот, приятель, как вы думаете, что я сделал?
– спросил он после небольшого молчания.

– Представить себе не могу, - ответил я, удивленный этим неожиданным вопросом.

– Может быть, вы думаете, что я слез с дерева?

– Но каким же образом?

– В том то и дело, что нет. Это было так же невозможно, как спуститься с отвесного утеса или стены. Я отказался от этой мысли и уселся на ветвях, поджав под себя ноги.

Не скажу, чтобы мне было слишком удобно и мягко сидеть на этих ветвях, но у меня было о чем подумать, кроме подушек. В любой момент я мог очутиться в Миссисипи, а так как я плаваю неважно, да к тому же поверхность реки была вся покрыта вырванными с корнями деревьями, то вы понимаете, что приятного в моем положении было мало.

Мне оставалось только терпеть, и я терпел, вцепившись в свои ветви, как костлявая в мертвеца, и ерзая время от времени, чтобы размять занемевшие ноги.

В таком положении я провел целый день. Я чувствовал ломоту во всех костях, но сразу повеселел, взглянув на реку, так как увидел, что наводнение кончалось и мой кипарис уцелел.

Я успокоился, но ненадолго. Уцелел кипарис или нет, - я знал, что сам я погибший человек. Никто не мог помочь мне, да и крика моего не услышал бы. Я видел всю реку перед собой, но мне было известно, что лодки держатся противоположного берега, чтобы избежать опасного течения с той стороны, с которой я находился. А река в этом месте шириной с милю. Если даже и проедет лодка у того берега, то вряд ли там услышат меня, да если б кто и услышал, то принял бы за насмешку; подумают только: человек, влезший на кипарис с единственной целью покричать оттуда встречным лодочникам. Я знал, что это будет бесполезно.

И все же я попытался. Я видел лодки всех родов, парусные, плоскодонки, и кричал всем, пока не охрип. Они, наверное, слышали меня. Во всяком случае, некоторые из них, так как иногда в ответ раздавался презрительный хохот. Может быть, они принимали мои отчаянные вопли за глупую шутку зубоскала или безумца.

Охотник снова остановился, точно под наплывом воспоминаний о минувшей беде.

Я, как и прежде, не прерывал молчания, потрясенный этим образным рассказом жителя лесов.

Заметив, что я жду, он снова заговорил: