– Привет! Что за безобразие? С утра я тебя вызваниваю и не могу поймать. Зачем же я тебя предупреждал? В телефонной трубке гремел уверенный голос Седого.

– Я, конечно, понимаю, – сказал Седой, – что твои дела самые главные, но сейчас я даже не хочу о них слышать. Сейчас мне позарез нужна твоя помощь. Я как услыхал, что ты прибыл, так подумал, что это сам Бог тебя послал.

– Хорошо, помогу, – я сдался, понимая, что ради дружбы с таким ценным кадром, как Седой, придется пойти на некоторые жертвы. – Но есть вопрос, который я хочу задать тебе раньше, чем начну помогать. Что ты знаешь о моем отце? – Отец… отец… Ничего я о нем не знаю.

– Ничего не знаю Я, – меня начала раздражать высокомерная манера Седого разговаривать. – Я отсутствовал четыре года и не могу знать, что за это время произошло с отцом. Ты ведь как-то общался с ним! Да или нет?

– Общался. Сначала он поручил мне отыскать тебя. Я не нашел даже малейшей зацепки. Потом твой отец без предупреждения исчез месяца на два, а я остался один, почти без денег. Так… потом он объявился… извинился, сказал, что не может меня вернуть в Балтию. Дал денег… Так… так… Ну, дальше я уже работал сам, без всякой помощи. Несколько раз звонил твоему отцу – никто не отвечал. Много я знаю? Видишь! Давай лучше моими делами займемся. – Что за дела? – Ты ведь слышал про войну в Югославии? – Слышал.

– Так вот. Примерно неделю назад мы взяли одно мусульманское село. И совсем случайно нашли пятнадцать картин. Старинные картины, целая коллекция. Там же много старых замков, дворцов. Музеи всякие. А какая война обойдется без грабежа? Крадут все подряд. Я картины припрятал, съездил в Германию. Там нашел покупателя. Хороший клиент, не посредник. Заплатит много. Поехал в Боснию. И по радио слышу новости: мусульмане атакуют в моих местах. Кинулся, перепрятал картины глубже в тыл, в другой деревне. В Ригу позвонил, просто так. А мне про тебя рассказывают. Теперь мне надо, чтобы ты помог вытащить эти картины из Боснии. Понимаешь, везти их на машине – сложно. Можно, но рискованно.

– Послушай, но это же как-то… нехорошо. Противозаконно. Получается, что мы украдем эти картины.

– Ты что, из детского сада сюда пришел? О каком законе можно говорить на войне, особенно, если война – гражданская. На такой войне все грабят всех. Обрати внимание, картины уже были украдены. Если бы не я их захватил, то кто-нибудь другой. Ты имеешь против меня что-нибудь? Почему я должен уступать такую выгодную добычу другим? Там все воруют и все торгуют. Офицеры из войск ООН вообще все завели себе счета в Швейцарии и гонят туда деньги реками. И еще счастье, что картины не попали к каким-нибудь мусульманским фанатикам. Они вообще могли их уничтожить.

У меня не было ни малейшего желания спорить с Седым. Действительно, безупречная аргументация. Не придерешься. Так что это получается? Я попрусь в Боснию? Господи, чем я занимаюсь! Чем я занимаюсь, Боже мой! Таскаю картины из Боснии, мусульман из альтернативной Персии. Солдат из альтернативного Израиля – в центр Питера, арабов из Питера – в альтернативный Израиль. Театр абсурда, а не жизнь.

Воспользовавшись одной из любительских фотографий Седого, мы вышли в типичное дачное местечко. Седой попросил меня приготовить для нас обоих пятнистую униформу, пуленепробиваемые жилеты и какое-нибудь оружие. Рядом со своим спутником, которого в деревне знала каждая встречная собака, и я выглядел бравым солдатом удачи.

В маленьком домике на окраине нас встретил покрытый щетиной детина с крупной фиолетовой татуировкой VOVA на фалангах пальцев правой руки. Помещение было довольно чистое, без ожидаемого разбойничьего беспорядка. Единственное, что отравляло атмосферу (в буквальном смысле этих слов), – запах нестираных носок. Хотя, чего еще можно было ожидать от давно небритого Вовы?

– Откуда ты взялся? – удивился детина. – Турку сказали, что ты сегодня утром куда-то летишь из Берлина.

– Турок все перевирает, – Седой внимательно осмотрел помещение. – Никто не заходил. – Нет. – Сам ты не выходил? – Нет.

– Отлично. Пошли, – позвав меня за собой, Седой нырнул в узенький коридорчик. – Эй, шеф, кто это? – заволновался небритый.

– Мой двоюродный брат, – сказал Седой. – Видно же, что похож. Доверяй ему, как мне.

Картины хранились в маленькой комнатке (на язык так и просилось слово «горница») с вообще микроскопическим окошком. В полумраке Седой повозился с брезентовыми свертками, удовлетворенно хмыкнул.

– Пошли, – сказал он. – Тут недалеко здание Совета двухэтажное. Сначала к тебе в Питер, картинки посмотришь, если захочешь. Потом я позвоню а Ахен… – Куда-куда?

– Ахен. Городок в Германии. Очень приятный, чем-то мне и Питер, и Ригу одновременно напоминает. И нашу Бирку. – Архитектурой, наверное.

– Да. Там что удобно? Городок стоит почти на границе. С одной стороны – Голландия, с другой – Бельгия. Никаких пограничников, не то что у вас тут. – Сам-то Ахен в какой стране? – Я же говорил, в Германии.

Трудно объяснить причину моей брезгливости, но, кроме как во время переноски, я не прикоснулся к картинам и не посмотрел их, несмотря на предложение Седого. Мне была противна моя роль, я старался не вникать в происходящее, во всю эту торговлю с переговорами. Мы вышли по фотографии, запасенной предусмотрительным Седым, проехали несколько остановок на автобусе, сели в припаркованную на стоянке машину.