— Ждал, что ты позвонишь...

— Некогда, Паша.

— Дела? — участливо спросил Пафнутьев, уже жалея, что затеял этот разговор.

— Да... Сама удивляюсь, куда уходит время.

— Давай встретимся и я подробно, со знанием всех обстоятельств, объясню, куда уходит время. Твое, мое...

— Сегодня не получится, Паша, — произнесла женщина, не потрудившись придать голосу хоть какое-то сожаление.

— Экзамены? — подсказал Пафнутьев.

— Не только... Подруга заболела, надо навестить... Дома полный кавардак... Все собиралась за уборку взяться, .

— Гостей ждешь?

— Да какие гости, — небрежно сказала Таня, и Панфутьев улыбнулся своему печальному знанию человеческих слабостей.

— Ох, Таня, Таня, — вздохнул он непритворно, — ты даже не представляешь с каким страшным человеком разговариваешь. А если я скажу, что еще неделю назад приставил к тебе одного толкового оперативника, который не спускал с тебя глаз ни днем, ни ночью? Теперь я могу сказать, чем заболела подруга, какая тебя ждут экзамены и сколько они еще будут продолжаться. Могу сказать, почему у тебя кавардак в доме, какие подарки кому подарила, что вручили тебе и за какие заслуги... Кто посетил тебя, и кого посетила ты...

— Слушай, неужели в самом деле приставил?! — ужаснулась Таня. — Это ведь... Это незаконно!

— Очень даже законно. К нам прибыли на практику двое ребят... Надо же их на чем-то проверить. Одного я приставил к тебе, поскольку всегда могу оценить достоверность добытых сведений.

— Паша, это нечестно! — жалобно проговорила Таня.

— Если ты будешь и дальше вести себя со мной вот гак безжалостно, — жестко проговорил Пафнутьев, — я его попросту посажу.

— За что?

— А почему ты не спрашиваешь, кого я собираюсь посадить? Эх, Таня, не любишь ты меня, не жалеешь!

— Ну, почему же... Я очень тебя люблю.

— Когда говорят, что люблю очень, это значит, что не любят совсем. Мне не нужно, чтобы ты меня любила очень. Очень — никто никого не любит. Все проще: или любят, или нет.

— Опять ты за свои следовательские штучки...

— Я говорю только о любви.

— За что ты к нему прицепился?

— Ну... Прицепился я больше к тебе... А за что его сажать... У него три пары джинсов, — конечно, Пафнутьев не знал, сколько штанов у нового поклонника Тани, но он знал Таню.

— Это преступление?!

— Чтобы иметь три пары джинсов, надо совершить не одно преступление. Такова жизнь. Давно его знаешь?

— Месяца два...

— О, так у вас все впереди!

— Не все.

— Даже так, — упавшим голосом обронил Пафнутьев. — Даже так... Ну, ладно, приятно было с тобой поговорить. Если что — звони. Всегда рад, как говорится.

— Зашел бы как-нибудь, Паша!

— Зайду. Обязательно. Как пригласишь, так и зайду.

— Приходи сейчас, — произнесла Таня несколько вымученно.

— Что же это получается — запугал бедную девочку, нагнал страху и, воспользовавшись ее беспомощным состоянием, в дом проник... Нет уж! В другой раз. Но предупреждаю — я страшный человек. А в гневе даже неистовый. Все. Целую.

И Пафнутьев положил трубку, хотя слышал, что Таня еще что-то пыталась объяснить. Он снова откинулся на спинку стула, нашел затылком привычное место на холодной стене. Его озадачила двойственность собственного положения. С одной стороны, от него требуют результатов, но в то же время предпринимаются явные усилия, чтобы их не было. Иначе как понимать, что именно его, никогда убийствами не занимавшегося, вдруг бросают в это дело? Теперь эта пропажа письма в милиции... Колов не учел, что в журнале может быть запись о посещении Пахомова... Здесь у них прокол. И устроил им это... Пахомов. Он знал, что находится в зоне риска. Наверняка от него что-то требовали, к чему-то склоняли, чем-то угрожали. И если убийство состоялось, значит Пахомов не дрогнул. Следовательно, убийство было не случайным.

А убийцы — всего лишь исполнители. За ними стоят другие люди — состоятельные и осторожные. Они могут сделать заказ, расплатиться и остаться в стороне. И то, что ты, Павел Николаевич, оказался в роли следователя... Это их выбор. Ты должен уяснить и запомнить — именно они, организаторы преступления, выбрали тебя. А задача их заключается в том, чтобы следствие шло активно, но без результатов. Ты не должен их обнаружить. Да тебе никто и не позволит. Значит ты, Павел Николаевич, оказался вроде чучела — руками маши сколько угодно, но с места не двигайся.

Ну что ж, будем махать руками...

Но почему выбор пал на меня? А потому, Павел Николаевич, что ты в прокуратуре самый занюханный и никто в тебя не верит. Ты самый бестолковый и потому самый безопасный. Нравится это тебе или нет, ласкает это твой слух или оскверняет...

Дальше — Колов... Он принял меня, чтобы убедиться — расследование в надежных руках. Ха! Письмо не отдал, а потому не отдал, что в нем все ответы изложены открытым текстом. Письмо не найдется, в этом, Павел Николаевич, не сомневайся. И не стоит тебе тревожить Колова, тешить его своей беспомощностью. Он сам позвонит... Не выдержит неизвестности и сам подаст голос... Если, конечно, сможешь создать некую завесу таинственности вокруг следствия. Итак, твоя задача — поменьше трепаться. Или наоборот — трепаться побольше, но бестолковее, дурнее. Чтобы все знали — глухо. В этом твой шанс и твое спасение.