— Здорово, а? — Я кивнул в сторону, где стояли аппараты.- Мол, человек с планеты Земля… А? Пусть знает наших! А то: «Бригадир, бригадир!» Видали мы бригадиров!

И с этими словами я вышел из приемной и спустился вниз, перешагивая через ступеньку. Я тогда не думал и не гадал, что и эта, в сущности, невинная выходка будет взята на заметку как существенная улика.

Дом Ивана Павлыча я нашел не сразу. С панталыку меня сбило легкое, я бы сказал, воздушное сооружение в конце проулка, как раз на опушке соснового бора. Мезонина кому-то показалось мало, и он вдобавок прилепил всякие балкончики и верандочки. Не дом — игрушка.

«Ну, ясное дело, тут и гадать нечего»,- подумал я, прямым путем направляясь к двум великолепным тридцатипятиметровым березам, которые смыкались вершинами, образуя ворота. Так сказать, естественные ворота.

Еще издали я услыхал детские голоса. Трудно было поверить, что у здешнего Ивана Павлыча такая орава детей… И правда, подойдя поближе, я увидел, что дом с мезонином — не частное жилье, а детский сад. Во дворе стояли девушки в длинных халатах. Возле каждой толпилось пять-шесть ребятишек. Девушки (это были воспитательницы) о чем-то переговаривались, а ребятишки прыгали, бегали, словом, выделывали всякие штуки.

— Молодой смене — гип-гип-ура! — громко сказал я, вскидывая руку.

Возня прекратилась, голоса стихли. Самая старшая из воспитательниц (ей было лет двадцать пять — двадцать шесть) вдруг проворно вскочила на какое-то возвышение возле трибуны и трижды взмахнула руками.

И в тот момент, когда она опустила руки, раздался дружный возглас:

— Здравствуйте, дядя!

Имени моего ребята не назвали, из чего я заключил, что здешний Эдька Свистун не очень-то популярен среди детей. Впрочем, возможно, я и ошибаюсь. Даже скорее всего ошибаюсь. Стоило мне пройти немного вперед, как ребята, в первую очередь мальчишки, облепили меня, точно лилипуты. Я присел на корточки, но они тянули в разные стороны с такой силой, что я в конце концов потерял равновесие и растянулся во весь рост.

Что тут стало, невозможно описать. Девчонки и мальчишки сбежались со всего двора и устроили такую кучу-малу, какая нашим, земным девчонкам и мальчишкам и во сне не снилась. Они визжали, дрыгали ногами, волтузили меня и друг друга, словом, давали жизни.

— Ребята… Ну, ребятки,- стонал я, закрывая наиболее уязвимые части тела.

Когда ребятки вошли в раж и потеряли всякое чувство меры, самая старшая из воспитательниц (она продолжала стоять на трибуне) опять трижды взмахнула руками, девчонки и мальчишки дружно прокричали:

— Хва-тит! — и рассыпались, как горох. Здешний горох, разумеется.

Я встал и привел себя в порядок. При этом я поглядывал на воспитательниц, стоявших несколько поодаль. Все они были высокими, стройными и чертовски привлекательными, я бы сказал.

Где-то я читал или слыхал (возможно, от Андрея Фридриховича, нашего историка), что во времена Шекспира в Англии (и не только в Англии) непременным признаком красоты считались белокурые волосы. На брюнеток и шатенок, говорят, смотреть никто не хотел.

Нечто сходное наблюдается и на этой планете. Блондинки здесь явно преобладают. Блондинки, блондинки, блондинки… Куда ни глянешь — одни блондинки. Прямо голова кружится.

— Жениться надо, Эдя! — сказала самая старшая.

— С чего это вы взяли? — спрашиваю. Меня заинтересовало, по каким признакам здесь определяют, когда человеку приходит время жениться.

— Видите, как вас любят дети!

— А-а! — сказал я несколько разочарованно.

Я пригляделся к бледным личикам, окруженным нимбами белокурых волос, сравнил этих девушек с Фросей и… вздохнул. «Простите, но ничего не поделаешь, мое сердце отныне и навеки принадлежит другой»,- мысленно сказал я, обращаясь ко всем сразу и к каждой в отдельности. Они поняли меня (возможно, сработали биотоки) и вдруг потупились, а потом и разбрелись к своим подопечным, На какое-то время голоса смолкли, и я отчетливо различил пчелиное жужжанье и комариные писки.

Немного спустя я увидел и самих пчел и стал следить за ними. Должен заметить, что здешние пчелы сильно отличаются от наших, земных. Во-первых, они крупнее раза в два и гораздо неповоротливее. А во-вторых, они не жалят.

Читатель, возможно, скептически усмехнется. «Как же, нашел дурака, так я тебе и поверю!» Но я готов биться об заклад, что не жалят. Сегодня утром, когда мы с мальцами-огольцами возвращались с озера, я уже видел таких пчел. Они спокойно залезали в огромные цветки, росшие по обочинам, долго возились там, собирая нектар, и с жужжаньем подавались на пасеку.

Одна или две пчелы сели Гоше на руку выше локтя.

— Пчела! Укусит! — предупредил я.

И что же? Мальцы-огольцы только посмеялись надо мною.

— Да вы что, дядя Эдуард? Пчелы же не кусаются.

— Не кусаются, так жалят, какая разница!

— И не жалят! Зачем жалить?

— Как не жалят? — Я не знал, что подумать.

— Да вот так, не жалят! — Гоша посмотрел на меня с видом победителя.

— Что же они тогда делают?

— А ничего не делают. Что им делать? Мед собирают, вот и все.- И с этими словами Гоша осторожно, двумя пальцами, снял пчелу с руки и поднес к губам.