– - Михаил, тебе и этого хватит, не набивай много. Наташа, отдай банки парням. Иван Семеныч, затяните Вите рюкзак потуже... Командир!
– - неожиданно крикнула она.
– - Где у меня командир?!

– - Я здесь!

– - Ко мне!

Рыженький парень летит к воспитателю через всю комнату, нечаянно сшибает несколько котелков -- грохот, девчоночий визг.

– - Что такое, Белла Степановна?
– - выдыхает он.

– - Что такое, что такое! Почему спальники не просушены?!

– - А я не зна-а-а-ю.

– - О-о! Да кто же должен зна-а-а-ать?
– - передразнивает она.
– Ты --командир! Ко-ман-дир!

– - Понял, Белла Степановна!

Паренек подхватывает несколько спальных мешков и вылетает в коридор.

– - О-о!
– - вскрикивает Белла Степановна.
– - Стой же! Ты кто?

– - Командир.

– - Ну, так и будь командиром.

Паренек улыбается рыже-красным солнышком:

– - Понял! Митяй, унеси к девчонкам в спальню: пусть просушат на калорифере.

Белла Степановна неожиданно подбежала ко мне:

– - Коли вы здесь -- не поможете?

– - С удовольствием.

И я включаюсь в общую работу. Все веселы, говорливы, приветливы. Белла Степановна все видит, все знает, все направляет, всем и вся руководит. Без ее ведения никто и шагу не шагнет. Ее все слушаются, но не покорно, обреченно, под нажимом -- что я потом нередко замечал у других воспитателей, -- ее дети даже с какой-то восторженной радостью выполняют малейшие ее просьбы, словно бы каждый ждет, чтобы она именно его о чем-нибудь попросила.

Наконец, все уложено, связано, подогнано. Воспитанники с шефами-милиционерами унесли рюкзаки в кладовую до утра.

– - Не холодно ли будет в такое-то время в тайге?
– - спрашиваю у Беллы Степановны.

Она словно бы вздрогнула от моего вопроса, поправила вечно сползающие очки, но тут же вся замерла и весьма внимательно посмотрела на меня. И я с досадой чувствую, что краснею: "Экий изнеженный: мороза, бедненький, боится", -- скользом подхватываю в ее взгляде.

– - Так ведь спальники и палатки берем, -- все всматривается в меня, как в непонятное для себя существо.
– - А наши свитера видели? Отличные. Ничего, пусть ребятишки закаляются.

– - В какие края направляетесь?

– - Будем исследовать Кругобайкальскую дорогу. Два года изучали ее историю, а теперь пойдем взглянем на историю вживе.

На том мы с ней тогда и разошлись. А примерно месяца через полтора гляжу, ее воспитанники снова укладывают рюкзаки.

– - Куда же на этот раз?
– - спросил у Беллы Степановны.

– - В Тофаларию. Двухнедельный поход на оленях. Вы представляете, как это здорово? Моя ребятня обалдевает.

Точно! Вижу: жух, жух -- туда-сюда носятся воспитанники, получая продукты и скарб со складов. Командир, отмечаю, уже другой, девочка. И в повадках -- словно бы родная дочь Беллы Степановны: так же резко вскидывается всем телом и требует к себе кого-нибудь, так же рубит фразы, такая же худенькая, маленькая, бегучая -- слепок с Беллы Степановны, только курносенький, смешной, наивный. Я замечал, они все хотят походить на нее, свою "маму Беллу", как тайком зовут.

– - Что-то у вас часто меняются командиры, -- спрашиваю у Беллы Степановны.
– - Каждый месяц -- новый.

– - Да!
– - гордо -- но у нее славно получается: не задиристо и не обидно -- заявляет она.
– - У нас так заведено. Каждый должен попробовать себя и в начальниках, и в подчиненных. И бригадиры меняются постоянно.

Чуть меньше месяца минуло, смотрю, а ее ребята снова укладывают рюкзаки, испытывают надувные лодки.

– - Куда же вы на этот раз?

– - По Иркуту будем сплавляться. О-о, там, я вам скажу, места-а-а: закачаешься!
– - Так, по-молодежному, иногда выражается Белла Степановна.

Вообще мне кажется, она не умела быть не молодой. Случается такое с редкими людьми: пребывали они когда-то молодыми, да так и задержались в этом благодатном возрасте. Им говорят, что пора вспомнить себя. А они несутся в своих делах, ветер словно бы свищет в ушах -- и они не слышат, что там им говорят.

– - Очень часто вы в походах, -- как-то сказал Белле Степановне.

– - А я вообще только в походах и жила бы с детьми!
– - со своей обычной озорной горделивостью заявила она, но сморщила губы: -- В этих стенах ску-у-учно воспитывать. А там, в тайге... ах, что рассуждать. Надо вас тащить в лес -- там все поймете. Так хочется, -- неожиданно перестроилась она на серьезную ноту, -- чтобы каждую минуту в их жизни было что-то красивое, необычайное. Ведь сердца у детей -- сплошные раны. А что они успели пожить?! Надо залечивать рубцы. Лучшее лекарство -- красота.

Мне не довелось побывать с ней и ее детьми в походах, увидеть, как они "вживе" изучают историю, как врачует она души, но я видел ее воспитанников после походов, -- до того они отличались от остальных интернатских детей! Тех чаще видишь сосредоточенно-угрюмоватыми, редко улыбающимися, все болеющими до сероватой бледности на лицах какими-то своими нелегкими думами. Печальными маленькими стариками и старушками они воображались мне. А ребятня мамы Беллы -- бодрый бесенятский дух так и крутит в них, брызжет во все стороны, как фонтан. Разговоров о походе с товарищами из других классов столько, что ни одна толстая энциклопедия не уместит. И обсосут косточки каждого мало-мальски интересного происшествия, и навыдумывают с гору. Если слышите, что какая-то группа восьмиклассников заливается смехом, -- дети мамы Беллы. Если видите возню в коридоре -- тоже они. Если встречаете румяное детское лицо -- и оно чаще всего оттуда же.