– Кандагар! Саланг! Пешавар!
– заорал Алик и запел: - "Вот солдаты идут..." Вилку, товарищ Шарп, нужно держать в левой руке...

И она появилась - пехота, царица полей.

Первым пропылил генерал в "мерседесе". За ним полковники в "опелях". Другое офицерство ехало на "БМВ" и "ДКВ". Следом торопилось войско на лошадях, на велосипедах, мотоциклах. В телегах, каретах, шарабанах, в грузовиках и пожарных автомобилях.

Мчалась пехота, позволяя некоторую анархию против устава, в смысле одежды и всяческих украшений, не имеющих прямого отношения к войне.

Против штабного дома танкистов войско остановилось. Спрыгнуло на землю. Быстро подтянулось, как подобает наступающей силе, наладило оружие и, построившись в тугую бросковую колонну, бегом пошло в город. Свои подвижные средства пехота бросила на обочине, оставив несколько человек для охраны.

Немки, сразу обе, выпучили глаза и запросились "аборт". Витя, может, завыл бы от злости и досады, может, начал бы икать или лаять, но тут в городе затрещали автоматы - немки метнулись к дощатой будке и затолкались в нее обе сразу.

Витя бросился вслед за ними.

Взрыв опалил Витины глаза. Расколол голову. Вите показалось, что ноги его вырывают из туловища, как у мухи.

Подняли Витю немки. Молодая повесила себе на плечо его автомат.

Лошади кричали, но успокоились быстро. Лошади на войне привыкают к смертям и взрывам. Они уже жевали хлеб, который совали им их возничие.

От дома навстречу Вите бежал сержант. Связистки и радистки высыпали на крыльцо. "Бляди", - подумал о них Витя.

Сержант и немки посадили Витю на ступеньки.

– Отвоевался, герой, - сказал сержант.
– Голень к черту - байн капут.
– И закричал: - Комарова, вызови транспорт из медсанбата.

Немки стояли над Витей и печально кивали. В их глазах было участие. У радисток и связисток участие тоже было, но иронии и почти не скрываемого смеха было больше. Странное дело, но, глядя на них, Витя тоже хихикнул. Лишь потом, лишь осознав трагическую всеохватность мирового комизма, он понял, что немки смеяться над ним не могли, - только жалеть: он был персонажем их драмы, писанной в системе некоего скабрезного фарс-фестиваля. Молодая немка положила Витин автомат ему на колени и поправила на его голове пилотку.

И когда Витя в госпитале получал орден из рук маршала танковых войск, немки кивали ему и аплодировали из-за кулис. Даже кинули ему какой-то цветочек желтенький.

Ощущать себя фарс-героем Виктор Иванович перестал, когда военный комиссар города Ленинграда тихо сказал ему в своем кабинете: "И в мирное время офицеры, увы, погибают. Интересы государства... Ваш сын... Разделяю ваше горе..." Дальше шли слова, которые Виктор Иванович вспомнить не мог. Затем комиссар передал ему орден Красной Звезды, которым был награжден его сын Сережа.

Виктор Иванович повесил Сережин орден в застекленной рамке, как вешают драгоценные экземпляры засушенных бабочек. Орден кроваво мерцал на черном бархате. "А может быть, взрыв? Обыкновенный взрыв по причине чьей-то халатности..." Нет! Обыкновенный взрыв Виктор Иванович с негодованием отвергал. Недаром с ним разговаривал сам военный комиссар города. Вглядываясь в Сережин орден, Виктор Иванович прозревал голубое небо, белые облака, медленных белых птиц и тени, воспаряющие в небеса.

На свадебных старухах ювелирка полыхала, словно закат над ведьминым лесом.

– Что мы имеем?
– сожрав севрюгу, спросил зять Алик.
– А ничего. Мы имеем лишь то, что можем. А что мы можем? А ничего. Лозунги - валюта неконвертируемая. Так что, товарищи ветераны, могу предложить вам язык телячий, икру черную, икру красную, бок белужий. И знаете - чихал я на вас. И на своего тестя. Он монумент, поставленный на дерьме.
– Алик налил себе фужер водки, бросил туда хрену, маслин и хватил разом. Косточки маслин, обсосав, выплюнул и сам себе заорал: - Горько!

Горько было Виктору Ивановичу. Не от дурацких выкриков зятя Алика вдруг ощутил Виктор Иванович, что вернулись к нему две его комические подруги. Сидят рядом и спрашивают: "Ты еще живой, часовой? Зер гут. Не кривься. Твой орден не хуже многих других орденов. Твой боевой пост входит в первую десятку боевых постов всего мира. И не надо речей. Хватит аплодисментов".

Лист копирки облепил колено Виктора Ивановича. Он посмотрел ее на свет. На копирке было отстукано: "Займу пять тысяч рублей. Через год отдам восемь".