Птаха не теряла ни мгновения. Перепрыгнув через тело десятника, она метнулась к входу в караулку. Хлопнула дверь, со стуком упал в гнездо железный крюк. Из караулки донесся хохот: стражники не поняли еще, что произошло.

– Я наверх! – негромко сказала Птаха и проворно взбежала по ступенькам.

Перетрусивший рябой сводник вжался в стену, давая ей дорогу.

Часовой с веселым недоумением прислушивался к происходящему внизу. Появление веснушчатой девицы его удивило, но не встревожило.

– Эй, крошка, ты чего? Я потом спущусь, подменит кто-нибудь…

– Как же! – капризно протянула деваха, выбираясь из квадратного проема на смотровую площадку и приближаясь к стражнику. – Подменят они, жди!..

– Но ведь не здесь же, не наверху! – попытался вразумить дуреху часовой… но не закончил фразу, захлебнувшись собственной кровью.

Птаха шагнула в сторону, чтоб не забрызгаться хлынувшей кровью, и подтолкнула в плечо падающего часового, чтоб не на площадке растянулся, а привалился к каменному зубцу. Теперь с той стороны бухты можно было разглядеть фигуру в блестящем шлеме.

Пиратка, не теряя времени, кинулась назад по ступенькам. Попутно дала тумака своднику: мол, не сиди тут, поможешь…

В караулке еще не до конца поняли, что произошло, но уже злились, требовали отпереть. Захотят – сорвут этот несерьезный крюк!

Ферлисса, бледная и растерянная, все еще стояла над трупами двух десятников.

– Помоги снять засов! – негромко скомандовала Птаха. – Эй, ты чего? – удивилась она, заметив, как дрожат на дубовом брусе пальцы ее союзницы.

– Я в первый раз убила человека, – тихо призналась Ферлисса.

– Да ну?! А как ладно у тебя вышло…

– Я же целительница, – отозвалась Ферлисса, пытаясь приподнять свой край бруса. – Я знаю человеческое тело. Била снизу в подбородок… через язык – в мозг…

– Ловко! Надо запомнить… Эй, как тебя… Рябой! Не стой столбом, помоги дамам!

Втроем они вытащили тяжелый засов и распахнули дверь. В лицо ударило солнце, и бернидийкам показалось, что зеленое море ветвей плеснулось им навстречу. Море, откуда вот-вот должны вынырнуть им на помощь три десятка свирепых двуногих акул…

Прибой взмылил темные, обросшие водорослями валуны у подножия крутого утеса, швырял ошметки пены на старые башмаки женщины и вдрызг разбитые сапоги мужчины.

Но двое, стоящие лицом к лицу на скользких камнях, не замечали ни морских языков, лижущих им ноги, ни пронзительного ветра, ни враждебных криков чаек.

– Убирайся! – властно приказала королева нищих. – За каким демоном ты притащился сюда за мной? Может, мне Жабье Рыло велел кое-что тайно сделать, а ты под ногами путаешься да глаза пялишь!

– Не бреши! – заорал в ответ Патлатый. Его лицо раскраснелось от злости, грязные волосы растрепались по ветру. – За зельем своим потащилась! Пропади оно в болото, а с ним и та сволочь, что тебе его приносит!

Щука ударила его в лицо – коротко, почти без замаха, по-мужски крепко. Голова Патлатого мотнулась, с разбитых губ побежала струйка крови. Нищий глухо выругался и шагнул к женщине. Та проворно отпрыгнула в сторону. Патлатый оступился на склизком валуне, взмахнул руками, удерживая равновесие. Это помогло ему прийти в себя. Несколько мгновений назад ему отчаянно хотелось сгрести эту негодяйку в охапку, повалить прямо на мокрые камни… Но сейчас, хотя тело еще было возбуждено, ум уже трезво прикинул, что придется гоняться по мокрым водорослям за верткой, как змея, женщиной. К тому же у нее наверняка с собой нож…

– Королева моя, – заговорил он быстро, ласково и убедительно. Говорить было больно, кровь струилась по подбородку, но Патлатый даже не поднял руку, чтобы отереть лицо. И не сводил глаз со Щуки. – Королева моя, да разве ж я тебя обижу? Я ж за тебя – вот хоть с этого утеса башкой вниз, прямо на камни! Я ж потому и злюсь, что вижу, как ты себя травишь!

Щука глянула ему в лицо так пытливо, что у Патлатого мороз пробежал по коже: а ну как велит, стерва, и впрямь взобраться на утес да навернуться оттуда на прибрежные валуны? Для проверки искренности…

Мужчина и сам не знал, был ли он сейчас искренним или лгал. Не знал, чего хочет: силой взять Щуку, избить, убить на месте – или действительно погибнуть по одному движению ее тонкой брови…

Взгляд Щуки стал растерянным, заостренные черты лица утратили враждебность.

– А ведь ты и в самом деле любишь меня, – протянула женщина негромко. – Не на место мое в Гиблой Балке заришься, а впрямь… Ой, брось ты это, забудь. Порченая я…

– Щука, но я…

– Помолчи! – Ласковые нотки исчезли из голоса королевы нищих.