В хороших шерстяных брюках, в белой рубашке с засученными рукавами, небритый, с подпухшими веками и все-таки молодой и статный, Володька, как звал его прежде Сергей Иванович, опустился на траву, усмехнулся - вместо приветствия:

– Чего ж ты и в выходной вкалываешь?

– Надо.

– А может, это - сообразим?
– щелкнул себя по горлу Владимир.

– Нет уж, уволь.

– А я вот, видишь, гуляю!
– Куражась, Владимир небрежно ерошил светлые волосы дочки, стоявшей рядом, она терлась щекой о его широкую ладонь, синие, устремленные на Сергея Ивановича глаза ее сияли.
– Неделю вкалываю, воскресенье - мое, отдай!

– Все калымишь, - с внезапной неприязнью сказал Сергей Иванович.

– Будто ты не калымишь?

– Я от уважения, - объяснил, как вбил гвоздь, Сергей Иванович, считая, что этим все сказано.

– Деньги-то за уважение возьмешь?
– ухмыльнулся Владимир.

– Возьму. Потому что - труд.

– Вот, вот! Не один получается...
– Владимир беззлобно выругался.

Сергей Иванович недобро крякнул.

– Ты брось это паскудство!
– По его крутой скуле, взбухая, катился желвак.
– При ней-то - олух!

– К ней не пристанет, - беспечно отмахнулся Владимир.
– Верно, дочка?

К ней действительно не приставало - девочка смотрела на Сергея Ивановича все так же кротко, только маленькие губы ее были сейчас поджаты. Сергей Иванович сказал еще жестче:

– Все одно - паскудство. Понял?

Пропустив замечание мимо ушей или сделав вид, что оно его не касается, Владимир поинтересовался:

– Чего ж хозяина твоего пе видать?

– Приболел, - помедлив, нехотя отозвался Сергей Иванович.
– С сердцем что-то.

Любаньку окликнула бабушка; стоя у забора, она издали звала ее протяжно и настойчиво, как кличут телят:

– Люб, Люба, Люб!..

Владимир легонько подтолкнул дочку в спину.

– Беги, пойдешь с бабкой в город.

– Зачем, пап?
– В глазах девочки мелькнула тревога.

– Мать проведаешь и назад придешь, - успокоил отец. Проводив ее взглядом, он как-то по-человечески, без куража сказал: - Вот такая, мужик, получилась чертовщина. Была баба, да скурвилась. Ровно ей в подол горячих углей насыпали - году потерпеть не могла.

– Слыхал...

– Слыхал, да не все. Пацана вчера родила... Дал матери трешку - велел отнести чего-нибудь. Хрен с ней!
– Владимир великодушно махнул рукой, признался: - Обидно - променяла-то на кого! Хоть бы мужик был - так, полоумок какой-то в очках. А дочку вот - не отдают, такую их!..

Говорил он, пересыпая матерном. Сергей Иванович морщился и опять не стерпел:

– Ну что ты все хорошие слова в дерьме вывалял - тьфу! И что тебе дочку отдавать, когда ты пьешь да лаешься?

– Иди ты!..
– снова ругнулся Владимир, поднимаясь; из-под набрякших век синие, как у Любаньки, глаза его глянули трезво и насмешливо.
– Все ведь учат! Чужую беду - руками разведу. Правда что!..

Шел он покачиваясь, модные брюки его были мяты, с каким-то неопрятным пятпом на самом видном месте; вблизи, чудилось, от него все еще исходил муторный запах перегара, и все-таки Сергей Иванович смотрел ему вслед с невольной завистью. Шалопут - и такую дочку заимел!..

Занявшая столько внимания и мыслей Сергея Ивановича Любанька вернулась к вечеру - возбужденная, вся какая-то взъерошенная, с капельками пота на носу.

– Сергей Иванович, а у меня маленький братик народился!

Объявлено это было так важно, словно маленький братик появился по ее желанию и настоянию; смутно от чего-то оберегая ее, Сергей Иванович затаенно вздохнул.

"Эх, глупышка, глупышка! Еще неизвестно, будет ли тебе лучше от того, что появился этот братик..."

– Пришли в роддом, а там - народу!
– торопясь, выкладывала девочка. Бабаня купила винограду, а мама его назад прислала. Пишет, чтоб я съела, у ней все есть.

Стали уходить, а тут отец пришел - который неродной.

Тоже всего принес...

– Хороший он?
– спросил Сергей Иванович, сам еще не понимая, зачем это ему нужно знать.

– А у меня и бабушки две, - ответила Любанька.
– Только другую я никогда не видела. Она старенькая.

Живет в деревне, и ее не берут. Неродной отец говорит:

и так тесно.

Круглые, в темных ресничках глаза Любаньки смотрели так ясно, что Сергей Иванович, не выдержав, отвернулся, себя же и обругав. Что ж он хотел услышать: что в новой семье девочке лучше, что она привязалась к приемному отцу и можно быть спокойным за нее? Вранье все это!
– хмурясь, отвечал он сам себе. Какой настоящий отец ни забулдыга - отец он, как не бывает и второй матери. Ни Владимира, по дурости своей попавшего в тюрьму, ни тем более бывшей жены его, которую никогда не видел, Сергей Иванович не жалел - сами большие, пускай сами и разбираются, расхлебывают. Паскудство, что во все это безвинно малышка втянута; ей ласка, внимание нужны, а ее перекидывают из одной семьи в другую - как вон мячик...