– Но это еще не причина для того, чтобы презирать людей.

– В смысле: не уважать человека?

– Хотя бы так.

– Кажется, наш разговор пойдет по кругу, - с едва уловимым оттенком досады произнес Воронин.
– Я снова скажу об иллюзиях, вы упомянете разоблачение культа личности. Я сошлюсь на свое поколение наивно веровавших в идеалы и в того, чей гений их воплощает...

– А я соглашусь, что следующее поколение не верило ни в бога, ни в дьявола.

– Ни во что не верило, но голосовало "за". И, пожалуй, не одно поколение.

– Надеюсь, о нашем поколении вы этого не скажете?

– О да, поколение созидателей!

– Не иронизируйте!
– обиделся Вадим.

– Если иронизирую, то над собой. Что же касается вашего поколения... Воздержусь от оценок. Слишком часто приходилось разочаровываться.

– Мы тоже иллюзия?

– Риторический вопрос. Адресуйте его потомкам.

– Я так и поступлю.

Воронин сделал нетерпеливое движение.

– Надо полагать, мы исчерпали тему?

– Нет, - возразил Вадим.
– Я все еще не узнал, чем провинился перед вами человек.

– Передо мной? Абсолютно ничем.

– Послушайте... Мне очень важно это знать... Я не нахожу точных определений, но вы-то понимаете... Ну, пожалуйста...

– Неужели девяностолетний старик для вас авторитет?
– смягчился Воронин.
– Когда я был в вашем возрасте, меня меньше всего интересовало мнение старших. Обо всем на свете имел собственное, единственно правильное суждение. А уж каковы масштабы моих тогдашних интересов - земной шар, человеческая масса, класс. И уж если человек, то обязательно вождь или, на худой конец, крупный деятель. Судьба мирового пролетариата волновала меня больше, чем отцовская судьба. Что, опять ухожу от сути? Ну, будь по-вашему. Как вы относитесь к Осипу Мандельштаму?

На лице Вадима отразилось недоумение.

– Как отношусь? М-м... Большой поэт с трагической судьбой.

– Сейчас я прочитаю по памяти отрывки из двух его стихотворений. Слушайте:

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны.

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны...

Что ни казнь у него - то малина,

И широкая грудь осетина.

Стихотворение-плевок, пощечина. Акт высочайшего мужества, самопожертвования. И Сталин дрогнул, не решился уничтожить поэта... Но вот стихотворение, написанное вскоре:

И к нему - в его сердцевину

Я без пропуска в Кремль вошел,

Разорвав расстояний холстину,

Головою повинной тяжел.

Кто написал эти раболепные строки? Тот же Осип Мандельштам, вчера еще герой, бросивший перчатку тирану!

Вадим вскочил.

– Вы обвиняете Мандельштама!..

– Нет, это вы его обвиняете!
– с неожиданной жесткостью воскликнул Воронин.
– Да-да, следуя вашей логике, Мандельштама нельзя не обвинить. Я же оправдываю несчастного поэта. Ведь он всего лишь человек. А человека можно сломить морально или физически. Не только слабого! Любого! Самого сильного!

– Неправда!

– Предают отца, мать, друзей, самих себя. Иногда из подлости, низости, зависти. Таким нет прощения. Чаще из страха, как Мандельштам, от боли, безысходности. Здесь я не судья. Виновата природа человека, запрограммировавшая в нем страх мучений и смерти. Тот же инстинкт самосохранения, который не позволял сталинистам отречься от Сталина.

– Выходит, они-то его не предают?!

– Зато предают нас, не говоря уже о миллионах погубленных Сталиным, их памяти. Но сталинистов я тоже не обвиняю. Каждый из людей родился потенциальным предателем.

– Какая жуткая философия, - содрогнулся Вадим.

– Не философия, а печальная действительность, - убежденно проговорил Воронин.
– Напрасно мы коснулись этой темы, не стоило бередить вам душу. Но вы сами вынудили меня. Как видите, я не смог устоять.

– Неужели вы способны на предательство?
– в голосе Вадима возмущение боролось с недоверием.

– К сожалению, - склонил серебряную голову Воронин.
– Я могу привести десятки... нет, тысячи примеров, когда люди, перед тем славившиеся мужеством, превращались в...

– Вы... предавали...

– Я - нет, - с достоинством сказал Воронин.
– Но не обольщаюсь этим. Я тоже человек. Мне посчастливилось избежать предательства. Милость судьбы! Ведь столько раз мог оказаться за решеткой, и в чем бы только ни признался! Пронесло. Сам удивляюсь, почему. Иногда становится даже обидно: неужели я был настолько ординарен, что не привлек внимания палачей?

– Остались чистеньким, а сейчас кокетничаете?
– выдохнул Вадим. Вероятно, я не должен так разговаривать с вами. Вы академик, звездная величина. Однако у меня нет желания поддакивать вам. И промолчать не могу. То, что вы сказали, отвратительно. А теперь можете указать мне на дверь.