— Ляг!

— Дошло до того, что мне стыдно посмотреть в глаза Рэйчел или Слэбу…

— Ляг! — В конце концов она снова легла рядом с ним. — Тазовые кости, сказал он, дотрагиваясь до них, — должны выдаваться сильнее. Будет весьма сексуально. Я мог бы это устроить.

— Пожалуйста, Шейл…

— Эстер, я хочу отдавать. Хочу сделать что-нибудь для тебя. Если я могу явить свету скрытую в тебе красавицу — воплощение Эстер — как я уже сделал с твоим лицом…

Ей стало слышно тиканье часов на столике рядом. Она лежала неподвижно, готовая бежать на улицу, и если потребуется — голой.

— Пойдем, — сказал он, — полчаса в соседней комнате. Это так просто, что я справлюсь один. Всего лишь местная анестезия.

Эстер расплакалась.

— Что будет в следующий раз? — сказала она через пару секунд, Захочешь увеличить мой бюст? А потом и мои уши покажутся тебе великоваты? Шейл, почему мне нельзя оставаться просто собой?

Разозлившись, он откатился от нее.

— Как убедить женщину, — обратился он к полу, — что любовь — ни что иное, как…

— Ты меня не любишь. — Она встала, неуклюже влезая в лифчик. — Ты никогда не говорил мне этого, а если и говорил, на самом деле так не думал.

— Ты вернешься, — сказал он, по-прежнему глядя в пол.

— Нет, — сквозь тонкую шерсть свитера. Но конечно же вернется.

После ее ухода было слышно лишь тиканье часов. Потом Шунмэйкер зевнул внезапно и шумно — перевернулся лицом к потолку и стал негромко на него поругиваться.

Тем временем Профейн, сидя в Ассоциации антроисследований, вполуха слушал, как побулькивает кофе, и вел воображаемый разговор с ЧИФИРом. Это вошло у него в традицию.

Помнишь, Профейн, четырнадцатое шоссе, южное направление, на выезде из Эльмиры, штат Нью-Йорк? Ты идешь по эстакаде, смотришь на запад и видишь солнце, садящееся в свалку. Акры старых ржавеющих автомобилей, наваленных друг на друга в десять слоев. Кладбище автомобилей. Если бы я мог умереть, так выглядело бы мое кладбище.

— Туда тебе и дорога. Посмотришь на тебя — вырядился, как человек. Тебя нужно отправить на свалку, а не хоронить или кремировать.

Конечно. Как человека. Помнишь, сразу после войны, Нюрнбергский процесс? Помнишь фото Аушвица? Тысячи трупов евреев, сваленные кучами, как те бедные останки машин. Шлемиль, это уже началось.

— Так делал Гитлер. Он был сумасшедшим.

Гитлер, Эйхманн, Менгеле. Пятнадцать лет назад. Тебе не приходило в голову, что теперь, когда это началось, больше, возможно, не существует стандартов сумасшествия и нормальности.

— О Боже, началось что?

В это же время Слэб, придирчиво всматриваясь в свое полотно — "Датский творожник № 41", — наносит по поверхности картины отрывистые удары старой тонкой колонковой кистью. Два коричневых слизняка — улитки без ракушек лежат крест накрест на многоугольной мраморной плите и совокупляются, между ними поднимается полупрозрачный белесый пузырь. Здесь никакого импасто: краска положена весьма экономно, изображение выходит за рамки реального. Странное освещение, неправильные тени, мраморные поверхности, слизняки и наполовину съеденный датский творожник, тщательно выписанный в верхнем правом углу. Их слизевые следы целеустремленно и неизбежно сходятся снизу и сбоку к «Х» своего союза и сияют, как лунный свет.

А Харизма, Фу и Свин Бодайн вываливают из магазинчика в Вест-Сайде под огни Бродвея, выкрикивая футбольные призывы и перебрасываясь невзрачным баклажаном.

А Рэйчел и Руни сидят на скамейке в Шеридан-сквере и говорят о Мафии и Паоле. Час ночи. Поднялся ветер, и случилось нечто странное. Будто все в этом городе устали от новостей, — тысячи газетных страниц пролетали через маленький парк, мечась на фоне деревьев, подобно бледным летучим мышам, обвиваясь вокруг ног Руни и Рэйчел, натыкаясь на бродягу, прикорнувшего на другой стороне аллеи. Миллионы слов, непрочитанных и бесполезных, вернулись к новой жизни в Шеридан-сквере, в то время как двое на скамейке плетут что-то из своих, не замечая ничего вокруг.

А суровый и трезвый Стенсил сидит в "Ржавой ложке", и приятель Слэба, очередной кататонический экспрессионист, убеждает его в существовании Великого Предательства и толкует о Пляске Смерти. Тем временем вокруг них происходит нечто в этом роде, ведь здесь — Напрочь Больная Команда, и ее члены, связанные, возможно, невидимыми узами, с воплями носятся по очередной бесплодной пустоши. Размышляя об истории Мондаугена, представляя компанию у Фоппля, Стенсил усматривал здесь все тот же лепрозный пуантилизм фиалкового корня, ослабших челюстей и налитых кровью глаз, языков и зубов, багровых от выпитого утром домашнего вина, помады на губах, которую, казалось, можно отслоить целиком и швырнуть на землю к подобному хламу, усыпавшему следы Команды — отделенным от тела улыбкам или гримасам, которые могли бы стать путеводной нитью для Команды следующего поколения… О Господи.

— Что? — спросил кататонический экспрессионист.

— Меланхолия, — отозвался Стенсил.

А Мафия Винсом, раздетая, в одиночестве стоит перед зеркалом, задумчиво разглядывает свое тело и кроме него ничего не видит. А кот орет во дворе.

И кто знает, где Паола?

В последнее время Шунмэйкеру становилось все труднее ладить с Эстер. Он уже подумывал о том, чтобы снова порвать с ней, и на этот раз — навсегда.

— Не меня ты любишь, — постоянно повторяла она. — Ты хочешь сделать из меня нечто, чем я не являюсь.