Теперь, выйдя из такси и добежав под дождем до отеля, он действительно почувствовал спазмы. Не столько в чреслах — в Сиракузах ему представилось довольно случаев на время заглушить этот зуд, — сколько в худеньком подростке, в которого он всегда имел склонность превращаться. Немного позже, скрючившись в маленькой ванне, Стенсил запел. Это была мелодия его предвоенных «мюзикхолловских» дней, служившая, главным образом, успокоительным.

Каждый вечер в "Собаку и Колокол"

Юный Стенсил любил заходить.

Он на стульях скакал, он песни орал

Чтоб компанию повеселить.

А женушка дома будет скучать,

От боли сердечной стенать,

Только завтра опять, без четверти пять

В том же пабе он будет гулять.

Но как-то майским вечером он говорит братве:

"Гуляйте, парни, без меня, а я пошел к себе.

Полно пить и орать,

На столах танцевать,

Гуд бай, гуд бай, ребята!

(В лучшие времена здесь вступал хор младших сотрудников министерства:)

Что случилось? Что сталось со Стенсилом?

Что в душе у него? Расскажите.

(А Стенсил отвечал:)

Собирайся, народ,

Я, несчастнейший скот,

Вам скажу, что сейчас ухожу:

(Припев:)

Только что я стал папашей.

Сын мой Герберт. Конечно же, Стенсил.

Он так хорош,

И так похож,

И чтит отца, как должно!

И пусть из-за пеленок я совсем уж сам не свой,

Откуда же он взялся, здоровяк такой?

Ведь я каждый вечер являлся домой

Неизменно косой и бухой!

Но он пухлый, как пышка,

Смышленый, как мышка,

Похожий на маму точь-в точь.

Вот поэтому Стенсил не может

Не вернуться домой в эту ночь.

(Кто не верит — спросите молочника).

Гуд бай, гуд бай, ребята!

Выйдя из ванной, обсохнув и вновь облачившись в твидовый костюм, Стенсил стоял у окна и праздно смотрел в темноту.

Наконец раздался стук в дверь. Должно быть, Майстраль. Быстро пробежал глазами по комнате, проверив — не осталось ли бумаг, другого компромата. Затем — к двери, впустить судосборщика, походившего, судя по описаниям, на чахлый дуб. За дверью стоял Майстраль — не агрессивный и не почтительный, а просто такой как есть — седеющие волосы, взъерошенные усы. Нервный тик в верхней губе заставлял тревожно трепетать застрявшие в них крошки пищи.

— Он происходит из знатной семьи, — печально сознался однажды Мехемет. Стенсил попался на удочку, спросив — из какой. — Делла Торре, — ответил Мехемет. Delatore, доносчик.

— Как рабочие доков? — спросил Стенсил.

— Они нападут на "Кроникл." — (Конфликт возник во время забастовки 1917 года; газета опубликовала письмо, осуждавшее забастовку, но не предоставила слово противной стороне.) — Пару минут назад закончился митинг, — Майстраль кратко обрисовал ситуацию. Стенсил знал о причинах недовольства. Рабочие из Англии получали колониальное жалованье, а местные докеры — обычную зарплату. Большинство хотело эмигрировать, прослышав про восторженные сообщения Мальтийской трудовой бригады и других групп, работавших заграницей, о более высоких заработках за рубежом. Но прошел слух, будто правительство отказывает в выдаче паспортов, пытаясь удержать рабочих на случай, если они понадобятся в будущем. — Какова альтернатива эмиграции? — Майстраль ответил уклончиво: — Пока шла война, число рабочих в Доках утроилось. Сейчас, когда Перемирие заключено, их стали увольнять. За пределами Доков число рабочих мест ограничено. Всем не прокормиться.

Стенсил хотел спросить: "Если вы им сочувствуете, то почему на них доносите?" Он пользовался осведомителями, как ремесленник — инструментами, и никогда не пытался понять их мотивы. Обычно, полагал он, ими движет личная обида или жажда мщения. Но ему доводилось видеть осведомителей, раздираемых противоречиями, — преданных той или иной программе и все же способствующих ее поражению. Пойдет ли Майстраль в первых рядах на штурм "Дэйли Молта Кроникл"? Стенсил хотел спросить, но ему это неподобало. Его это не касалось.

Майстраль сообщил ему, все, что знал, и ушел, бесстрастный как и прежде. Стенсил закурил трубку, бросил взгляд на карту Валетты и уже через пять минут энергично шагал по Страда Реале вслед за Майстралем. Естественная предосторожность. Ведь действовали некоторые двойные стандарты — согласно принципу: "Если он работает на меня, то согласится работать и против".

Майстраль свернул налево, и, выйдя из света фонарей главной улицы, стал спускаться по Страда Стретта. Здесь начинался Дурной квартал; Стенсил без особого любопытства огляделся. Все по-прежнему. Какое извращенное представление о городах складывается у человека его профессии! Если из документов этого века сохранятся лишь дневники агентов министерства, то можно себе представить, сколь любопытную картину воссоздадут историки.

Массивные официальные здания с безликими фасадами, сеть улиц, с которых таинственным образом исчез простой люд. Стерильный административный мир, окруженный снаружи варварскими предместьями с извилистыми улочками, публичными домами, тавернами; освещены лишь рабочие углы проституток, подобные блесткам на старом, не к месту надетом бальном платье.

"Если у сего мира вообще есть политическая мораль, — написал однажды Стенсил в дневнике, — то она заключается в том, что мы, совершая дела века, пользуемся вопиюще неверным двойственным видением. Правые-левые, теплица-улица. Правые могут жить и работать изолированно, в теплице прошлого, а левые тем времнем вершат свои дела на улицах, манипулируя бесчинствующей толпой. И способны жить не иначе как мечтами о будущем.