Графине показалось, что человек в лодке выглядел теперь более худощавым, но это наблюдение не вызвало в Графине никаких подозрений — она особенно не присматривалась к добровольцу, когда тот садился в лодку, а сейчас неверный, пляшущий свет в комнате кого угодно мог ввести в заблуждение. Но взгляд Графини, снова оббежавший комнату, остановился на предмете, который она не заметила при первом беглом осмотре — стена, в которой находилось окно, была освещена хуже всего. И только теперь она заметила какой-то узкий длинный предмет, висевший у этой стены. В первое мгновение она не поняла, что это такое, но постепенно, по мере того как ее глаза привыкали к прыгающим пятнышкам света, все яснее видела, что это каноэ.. Присмотревшись еще лучше, Графиня увидела, что это каноэ Тита! То самое, которое украл у него Щуквол! То самое, в котором он заплыл в эту комнату! Но где тогда он сам? Повесил лодку под потолок и уплыл? Зачем бы он это сделал, имея такое легкое и удобное средство передвижения? Но комната действительно пуста — только плещущаяся вода и этот человек в лодке... Пусть даже Щуквол исчез из комнаты, почему он повесил здесь украденное им каноэ? И почему этот доброволец, который не мог не увидеть каноэ, свисающее с потолка, заявил, что Щуквола здесь вообще не было? Ведь он знал, как и все остальные, рассказ Тита!

И Графиня перевела взгляд на человека в широкополой шляпе и внимательно к нему присмотрелась. Покатые, сутулые плечи, нервные быстрые движения при работе веслом — и в Графине стало быстро расти подозрение, что тот плотный, кряжистый доброволец, которого она видела несколько минут назад, за это краткое время, после того как он проник в комнату, странным образом изменился. Но пока это подозрение было столь неопределенным, что она не могла сделать следующего логического шага. Но оно вселило в нее какое-то беспокойство, достаточное для того, чтобы, повинуясь внезапному внутреннему порыву, Графиня вдруг, набрав полные легкие воздуха, выкрикнула, да так громко, что не только человек в лодке, но и все стоящие вокруг вздрогнули:

— Доброволец!

— Да, ваша милость? — не поднимая головы, отозвался человек в лодке: он лихорадочно работал веслом, пытаясь, очевидно, оставаться прямо под отверстием в потолке. Неужели он действительно так занят своей лодкой, что не может даже на мгновение поднять голову и взглянуть на Графиню? — Да, ваша милость?

— Вы что, ослепли? — кричала Графиня. — У вас что, глаза по-высыхали?

Что Графиня имела в виду? Неужели она увидела?..

— Почему вы не сообщили о том, что висит у стены? — В стесненном пространстве комнаты голос Графини казался особенно громким. — Вы что, не видите?

— Очень трудно... ваша милость... удержать лодку на плаву... времени осматриваться...

— Там же висит каноэ! Неужели вам это ни о чем не говорит? Лодка, украденная изменником, находится в этой комнате! Покажите мне свое...

В этот момент новая волна, еще более мощная, чем предыдущие, ворвалась в окно, развернула лодку, в которой сидел Щуквол, словно листик, потащила, накренила. И Графиня увидела мелькнувшие под полями шляпы белые и красные пятна столь хорошо знакомого ей лица. Почти в то же мгновение в поле ее зрения прямо под ней вплыло еще одно лицо, и, переметнув свой взгляд с лица Щуквола, она ясно увидела, как из воды к поверхности подымается мертвое тело; оно качнулось на волнах как вымокший каравай хлеба, а потом снова исчезло под водой.

Когда Графиня узнала, что комната пуста и в ней Щуквола нет, все в ней застыло в ледяной неподвижности. А теперь, увидев мгновенно одно за другим эти два лица, она почувствовала, что все в ней встрепенулось, и ее покинули уныние, мрачная угнетенность, не нашедшие выхода тяжелое ожесточение, злость и разочарование, и на их место пришла все сметающая бодрость души и тела. Она ощутила могучий прилив сил. Гнев взбурлил в ней, как воды в замкнутом пространстве комнаты. Там, внизу, она увидела пегого негодяя, предателя, и мертвого добровольца.

И все вопросы, которые только что волновали ее — почему таким странным образом подвешена лодка и прочие, — потеряли для нее всякий интерес. Единственное, что сейчас имело значение — это немедленное предание смерти вот того человека в широкополой шляпе, сидевшего в лодке! Все остальное — потом.

Какое-то мгновение Графиня колебалась — не поиграть ли еще немного с Щукволом, не поблефовать ли — он наверняка не заметил лица убитого, на секунду появившегося в бурлящей воде, и не знал, что ей удалось увидеть, хоть и мельком, лицо, прячущееся под шляпой. Но время для игр и забав прошло... Надо было быстро решить, какой курс действий был для нее наиболее приемлем. Она могла, конечно, передать приказ ворваться в логово Щуквола большими силами и схватить его в тот момент, когда его внимание будет отвлечено каким-нибудь предметом, брошенным сверху — но все эти тонкости никак не соответствовали ее настроению. Графине хотелось, чтобы Щуквола во имя Камней Горменгаста поймали как можно быстрее, безо всяких ухищрений и предали смерти.

Тит перестал вырываться и ждал только того момента, когда два здоровяка, державших его, ослабят хватку (они из самых верноподданнических побуждений силой удерживали Тита от свершения опрометчивого, если не гибельного для него поступка) и тем самым дадут ему возможность освободиться. Тита с обеих сторон держали за куртку и за воротник. Руки его были свободны и он медленно и незаметно расстегнул все пуговицы на куртке, кроме одной.

Сотни людей в лодках и на баржах — у многих от постоянных взлетов и скольжений вниз на волнах кружилась голова и к горлу подступала тошнота, — вымокших под дождем, уставших, утомленных помимо всего прочего тем, что приходилось чуть ли не ежеминутно заново зажигать факелы, никак не могли понять, что же происходит в Щукволовой «пещере» и в комнате над ней; они слышали голоса, громкие восклицания, но слов разобрать не могли.

И тут вдруг у окна появилась Графиня, и ее звучный голос прорвался сквозь вой ветра, шипение дождя и плеск волн:

— Слушайте все! Действовать решительно! Доброволец мертв! Изменник, который надел его шляпу и куртку, находится внизу, подо мной в той комнате, выход из которой вы окружили.

Графиня умолкла, вытерла лицо ладонью — потоки дождя порывами ветра заносило в окно, у которого она стояла, — а затем еще более громким голосом выкрикнула:

— Четыре лодки по центру! Вперед! На нос каждой лодки — вооруженных людей! Когда я подниму руку — плыть вперед, заплывать внутрь и предать негодяя смерти. Приготовить кинжалы!