Теперь, когда я сижу в редакции, приходит мысль: она не спала, она наблюдала сквозь щелки глаз, как я, путаясь в темноте, собираю одежонку, и посмеивалась про себя.

Как она развеселилась, когда я попытался рассказать ей, что она Прекрасная Дама! Она смеялась, но я смеялся громче...

Семь утра, еще темно. Открываю окно. Воздух, холодный и влажный, заползает под пиджак...

Появляется Шурик. Держится обиженно.

– Мог и предупредить, я беспокоился. Ты вернулся в лоно семьи!?

– Зашел к знакомому и застрял. Извини.

– У тебя ухо в помаде. Пойди отмой.

Насчет помады, конечно, блеф. Но "отмыть" - идея. Внизу у нас имеется душ для типографских работников. Отличная вещь - душ, хорошо проясняет голову.

После душа меняю рубашку. По настоянию жены я всегда храню на работе свежую рубашку, и вот - пригодилась.

Захожу к Амирану. Он протягивает мне сегодняшний номер нашей газеты. На четвертой полосе некролог с фотографией. После ретуши Толя не похож на себя. Вторую полосу открывает материал под призывным заголовком; "Работать лучше!" Под ним подпись в рамке "А. Ножкин", "Работать лучше!" - то самое серо-буро-малиновое, что получилось из фельетона о строительстве Дворца муз. Амиран разводит руками: "Шеф приказал в один номер с некрологом..."

Половина десятого. Пора на случку.

Пятиминутки обычно продолжаются у нас часами. Привычно изучаю трещину на потолке. Она почти незаметна, но если ежедневно смотреть в одну точку...

Наконец дело доходит до меня. Сообщаю о ситуации вокруг строительства Дворца, предлагаю готовить критический материал.

– Но мы только что выступили в совершенно ином ключе, - редактор тычет пальцем в сегодняшний номер.
– Газета не флюгер. Мы не можем постоянно менять свое мнение.

– Даже когда предыдущее мнение ошибочно?

– Предыдущее мнение - мнение Толи. Нельзя так легко поступаться памятью умершего товарища!..

Пауза. У редактора ходят желваки на скулах; он понял, что сказал глупость, но на попятную не пойдет. Да и я не дам ему сделать это.

– А если вам позвонит Г.В. и попросит изменить свое мнение, вы тоже откажетесь?

Шеф не знает, как реагировать.

– Вы забываетесь!.. Вы... вы пьяны!..

Все прячут глаза.

– Вы убили Толю, - говорю я тихо: каждое слово - выдох.

Редактор потрясен. Он беспомощно озирается, бормочет:

– Что он говорит? Что он говорит?..

Он не может, не хочет понять, что происходит.

– Вы и такие, как вы, убили Толю, - повторяю я.

Шеф лихорадочно роется в кармана!. Достает трубочку нитроглицерина.

– Выйди, - говорит мне Олег, заместитель редактора.

Я мотаю головой.

– Я прошу тебя, выйди.

Редактор дрожащей рукой извлекает таблетку. Выхожу.

Стою в коридоре уверенный: сейчас ребята скажут ему все, что думают, и тоже окажутся здесь. Но проходит минута, пять, десять - никого. Бреду к себе. Через полчаса звонит Олег и просит зайти.

У него набито народу.

– Безумству храбрых поем мы славу, - встречает меня Олег.

– Громко вы все ее пели в редакторском кабинете...

– Ты требуешь от нас массового героизма. А это явление нечастое.

– Ага, он, как тот крысолов, - добавляет Шурик.
– Дудит в свою дуду и зовет нас топиться, а мы, помня, что редактор одной ногой на пенсии, топиться не хотим.

– Резонно. Каждый умирает в одиночку.

Я хочу уйти.

– За кого ты нас принимаешь?!
– останавливает меня Амиран.
– Если что, мы тебя в обиду не дадим. Тебе интересно, что сказал редактор, когда ты вышел?

– Что?

– Он оказал, что вы оба погорячились. Ты согласен, что ты погорячился?

– Да, я погорячился...

Шурик прыскает. И смеемся все. Цунами смеха. Обида заползает куда-то вглубь. В самом деле, чего я хотел от них? Чтобы хором объявили забастовку? Чтобы коллективную жалобу в обком накатали?

А у меня - уходя, я забыл запереть дверь - сидит Сын героя (про себя я почему-то наименовал его именно так). Сидит, закинув ногу на ногу, и читает очерк о своем отце.

– Вам никогда не говорили, что нельзя брать бумаги с чужого стола? Мне хочется обидеть его, унизить.

Но он и не думает обижаться. Такие люди, когда надо, умеют не обижаться - этакие необижающиеся ваньки-встаньки. Он подскакивает, ровняет листы в аккуратную стопочку.

– Они лежали, и я думал... Знаете, у меня сын растет, десятиклассник. Мечтает быть похожим на деда. Нельзя ли его тоже упомянуть, в смысле продолжатель традиций? Ему в будущем году в институт поступать, способный такой мальчик... Лишняя подпорка...

Раздражение как-то сразу уходит. Ощущение такое, будто присутствуешь на вскрытии (однажды побывал, когда писал о патологоанатоме), - и муторно, и любопытно.