Шрифт:
– Отбиваться не придется. После вчерашнего разговора с тобой редактор написал заявление об уходе на пенсию. Не будь к нему так суров. Он несчастный, давно потерявший себя человек. Его один раз напугали в тридцать седьмом, когда забрали отца, и ему хватило. Он прожил мучительно-бесполезную жизнь. Толя простил бы его...
– Кто-то не должен прощать, чтобы такие, как Толя, оставались жить. За все надо платить.
– И все-таки Толя простил бы...
– Вряд ли. Но, возможно, _п_о_н_я_л_ бы.
– Мне нравится, как ты думаешь, но _п_о_н_и_м_а_т_ь_ ты будешь иначе, чем я. Ты жестче.
– Нет. Но время мое - другое.
– Я могу езде как-нибудь помочь тебе?
– Я сам. Необходимо многое _п_о_н_я_т_ь_ самому.
– Тогда помоги мне ты. Побудь сегодняшний вечер со мной. Все-таки страшно...
Все едут поминать Толю, а мы прощаемся. Толя _п_о_н_я_л_ бы...
Выходим из машины возле редакции. Падает крупный снег. Темнеет.
– Уже скоро, - говорит Пониматель.
– Тебе покажется, что я умираю, но это неправда. Это все равно, что сбросить старую оболочку... У тебя есть двушка?
– Что?!
– Двушка. Двухкопеечная монета.
– Позвонить можно из редакции.
– Мне нужно отсюда. Ты иди, я поднимусь следом.
Вхожу в лифт, а он идет к телефону-автомату в вестибюле. Двери лифта закрываются. Кажется, что сейчас, когда они откроются, я проснусь.
Но нет. Редакционный коридор. Пустой и полутемный.
Жизнь начинается заново? Я - пониматель?
Захожу к себе. Включаю настольную лампу.
Жизнь начинается заново. Я еще не пониматель, но я должен им стать. Это - долг. Перед Толей, чью жизнесмерть мне предстоит продолжать. Перед Героем, поднявшимся на пулемет. Перед женой - мне еще предстоит п_о_н_я_т_ь_ свою вину перед ней. Перед Шуриком - как я хочу, чтобы он не передумал назавтра. Перед Понимателем. Перед Амираном, Ирой, Валерией, Галей, Олегом, перед Толиной дочкой, перед людьми, для которых пока еще увы!
– заяц, выбежавший на дорогу, значит больше простых человечьих слов.
Шаги в коридоре. Это Пониматель.
– Вот и все, - улыбается он.
– Ты не огорчайся, тут нет ничего печального. Прислушайся, звезды смеются. Ну же, ну!
И я слышу тихий перезвон.
– У тебя будут звезды, которые умеют смеяться. Как будто я подарил тебе целую кучу бубенцов. Прислушивайся к ним, когда будешь писать.
– Я могу не писать и писать не буду. Я пишу искренне, но пишу ложь. Я не знаю, в чем она, но она есть.
– Ты пишешь правду. Ложь была в тебе самом. Но теперь все пройдет. Почаще запрокидывай голову. Звезды не лгут. Взгляни: они смотрят на нас.
Я вглядываюсь в темное снежное небо.
– Вон, вон она, видишь - восходит, - вдруг кричит Пониматель.
– Это она, она!..
Лицо его горит, глаза широко раскрыты.
– Это она... она...
– повторяет он.
– Верь: Моцарт не умирает, он всегда возвращается. Слепота еще не конец. Можно выжечь глаза, но нельзя убить душу. Экзюпери вернется. Я вернусь. Она восходит, восходит...
И я вижу звезду. И около нее множество других звезд. Они перемигиваются, они смеются, как бубенчики на колпаке у мудрого и грустного шута.
Звонит телефон. Я не подхожу. Звонит долго. Умолкает. Снова звонит.
Звезда восходит над миром.
– Сними трубку, - говорит Пониматель.
Голос жены.
– Проходила мимо, смотрю - свет. Неужели, думаю, вернулся. Я внизу, меня вахтер не пускает.
– Я не...
Пониматель бьет по рычагу.
– Иди!
– кричит он. Глаза его безумны.
– Иди, - просит он тихо, еле слышно. Глаза его бездонны.
– Иди...
– легонько подталкивает он меня к выходу.
А звезда восходит над миром.
– Иди. Так надо. Не забывай слушать звезды. У тебя родится сын, сделай его человеком. И Моцарт не умрет... Иди!
Жена стоит в вестибюле. Жалкая, неприбранная, из-под пальто выбился ворот домашнего платья.
– Проходила мимо, смотрю - окно у тебя горит. Вдруг, думаю, вернулся... О, господи, что же я... Я... Он позвонил, сказал, тебя надо спасать. Сказал: глаза слепы, искать надо сердцем. Я не поняла... Я знаю: ты не уезжал. Я видела некролог, так мог написать один ты... Он позвонил, он просил... Я плохая жена...
Она поворачивается к выходу.
– Подожди!
– я беру ее за руку.
– Подожди!
– говорю я ей.
– У нас родится сын!
– говорю я ей.
– Ты прости меня!
– говорю я ей.
– Ты прости меня...
– шепчу я безысходно.
Она плачет. Беззвучно, закусив губу.
– Глупый!.. Какой ты глупый!..
– плачет она.
Стук, как выстрел, - вахтер уронил костыль.
– Там Пониматель, - говорю я ей.
– Его звездочка... слышишь, звенят бубенцы?.. Ты подожди, ты только не уходи... Я должен быть с ним... Ты только не уходи, только не уходи!..