Жена сказала девочке:

– Я - Элико, а ты - Эмико.

И показала пальцем сначала на себя, потом на нее.

Девочка вежливо, но холодно улыбнулась и кивнула.

– Спроси, где она живет, куда едет, - сказала жена.

Я стал искать. На таких простых вопросов в разговорнике не было. Я нашел и показал ей слово "где", потом слово "дом".

Эмико, умница, сразу поняла.

– Хиросима, - сказала она.

– Хиросима?!! Со-дэс?

– Со-дэс, - улыбнулась она.

– Она летит в Хиросиму, - сказал я.

– С кем же ты едешь?
– спросила жена.

Я отыскал слово "мама": окаа-сан.

– Где мама?
– спросил я.

Кивком головы Эмико показала куда-то за мою спину. Я оглянулся. Людей было много. Они ходили, стояли, сидели. Эмико что-то мне сказала. Я разобрал слово "кимоно" и увидел спину и прическу женщины в сером с синеватой отделкой кимоно. Рядом с ней сидел, читая газету, синеволосый японец в европейском черном костюме. Я стал искать слово "папа", но тут над головой у нас громко и как-то по-банному гулко заговорило радио. На японском, а потом на английском языке объявили, что началась посадка на рейсовый самолет Осака - Хиросима.

Поднялась сутолока. Нас позвали. В суете, пока мы собирали вещи и застегивали сумки, я не успел попрощаться с Эмико. Позже я тщетно искал ее глазами в нестройной очереди у выхода на посадку, где над головами пассажиров таинственно светились на черном табло цифры: 14-31-19. На минуту мелькнула в этой толпе женщина в сером кимоно, мать моей приятельницы, но самой Эмико я не увидел. Не было ее и в самолете, в американском "боинге", в том белоснежном, похожем на хирургическую операционную салоне, где разместили нас, советских туристов. А потом нахлынули на меня другие впечатления, и я уже не мог больше думать ни о чем, кроме Хиросимы.

Расстояния в Японии небольшие. Не успели мы набрать высоту, не успели, кажется, пристегнуть себя ремнями к белым креслам, не успели стюардессы разнести по салонам невкусные, отдающие аптекой леденцы, как впереди над дверью снова загорелся сигнал: "Не курить". Самолет шел на снижение. Внизу уже виднелись какие-то постройки, автострада и бегущие по этой автостраде муравьи-автомобильчики.

Мы с женой прильнули к окошечку иллюминатора. Сердце у меня стучало сильнее, чем обычно.

– Попробуй... зажмурься и вообрази, - сказал я.

– Представь себе, - сказала жена, - я тоже сейчас об этом подумала...

– О чем?

– О том, как два молодых человека в военной форме вот так же, как мы сейчас, подлетают к этому городу.

– Да. И у них с собой такая маленькая штучка - весом, кажется, всего в пятьсот граммов...

– А ты знаешь, что один из них потом сошел с ума?

– Нет, он не с ума сошел. Просто в нем проснулась и стала мучить его совесть.

– Но я читала, что его посадили все-таки в сумасшедший дом.

– Да. Посадили все-таки. Посмотри - уже город! Вон река... Те, кто купался там тогда, спаслись.

– А это что за башня? Посмотри, вон там, левее. На площади.

– Наверно это обелиск в память погибших. Ведь тогда за одну секунду сгорело больше семидесяти тысяч человек.

– Боже мой!

Самолет уже летел над посадочной дорожкой. Под нами пружинисто стукнуло, "боинг" приземлился, но продолжал нестись вперед, рывками замедляя бег.

С волнением, с трепетом спускались мы по трапу на эту землю. Через минуту нас уже вели каким-то широким коридором, стены которого были выложены кафелем. Старый седоголовый японец в широкой серой рубахе и в коротких широких штанах мыл щеткой эти белые стены. Шедший рядом со мной приятель сказал:

– Ручаюсь, что этот старик из тех, кто пережил трагедию.

– Похоже, - сказал я.

– Взгляни, - сказала жена.
– Вон идет твоя подружка.

– Где?
– оглянулся я.

– Впереди, рядом с женщиной в кимоно. Фу, да она у тебя, оказывается, плакса!..

Да, Эмико плакала. Она шла - и не шла, а тащилась - между низкорослым синеволосым японцем в черном костюме и женщиной в сером кимоно с темно-синей подушечкой-бабочкой на спине. Шла и громко, с подвыванием ревела. Кажется, это был первый плачущий ребенок, которого я видел в Японии.

Потом я снова потерял Эмико из виду. Толпа пассажиров вваливалась через турникет в помещение вокзала. Ввалились и мы. Тут нас окликнули, попросили ждать. Мы стояли у входа и ждали, пока соберутся остальные.

– Странно, - сказала жена.
– До чего все похоже. Посмотри, даже номер тот же.

Над входной дверью, на черном табло светились цифры:

14-31-19

– Что ж тут удивительного, - сказал я.
– Это номер нашего рейса.

– И совсем такой же телевизор. И на том же месте.