– Ну!
– говорит.
– Приторачивай!

– Что?
– говорю.

Я, понимаете, не понимаю. Я говорю:

– Ну тебя, знаешь!.. Довольно шутки шутить.

А он:

– Чумовой!
– говорит.
– Надевай поскорей погоны, покуда нас не засыпали. Слышишь?

Я не могу. Ей-богу, стою, понимаете, как дурак.

– Ну давай, - говорит, - я сам присобачу. Нагинайся, - говорит. Живенько!

Я нагнулся. И тут он мне ловко пришпилил двумя булавками левый погон и двумя булавками правый.

– А теперича, - говорит, - бежим.

– Куда?
– говорю.

– А куда?
– говорит.
– Ясное дело, куда: к Буденному.

Ох, товарищи!.. Ну, знаете, я чуть не заплакал. Ей-богу, я сел на землю и встать не могу.

– Браток!
– говорю.
– Братишка! Зыков, - говорю, - неужели свой?

– Свой, - говорит, - честное слово... Вставай, - говорит, - побежим к Буденному.

– Нет, - говорю, - погоди... Не могу.

– А что?
– говорит.
– Почему не можешь?

– А у меня, - говорю, - в животе какая-то карусель начинается.

Понимаете? У меня в самом деле что-то ужасное начинается в животе. Начинает, я думаю, таять сургуч. Потому что как будто огнем начинает мне жечь и горло, и грудь, и особенно самое брюхо. Все, понимаете, кишки во мне начинают как будто плясать и как будто рваться на мелкие лоскутки. И больно. Такая боль, что сказать не могу. И на ноги встать не могу.

"Фу, - думаю.
– неужели от пули спасся, а тут от такой гадости помирать? Нет, - думаю, - не хочу помирать".

И хочу, понимаете, встать на ноги. Через силу встаю на колени и падаю снова.

– Нет, - говорю, - шалишь! Встанешь, так тебя перетак!

И опять, понимаете, встаю на колени. И опять падаю.

– Ах, - говорю.
– Дрянь какая!

Вы подумайте: буденновец на ноги встать не может.

"Ну, - думаю, - что ж... Значит - кончено".

– Значит, - говорю, - давай попрощаемся, товарищ Зыков.

А он говорит:

– Ладно. Попрощаться мы после успеем. А ты, - говорит, - не обидишься, если я тебя на руках понесу?

– Нет, - говорю, - это не стоит. Это, - я говорю, - смысла нет меня на руках нести. Все равно мне каюк.

– Да брось, - говорит.
– Ну просто у тебя в животе телеграмма зудит.

– Какая, - говорю, - телеграмма?

– А та, - говорит, - которую ты давеча сшамал.

– Вот, - говорю, - охламон! Вот чудик! Это же не телеграмма. Это пакет. Это секретное письмо к товарищу Буденному, которое, понимаешь, я вез и которое не довез. Я, - говорю, - ворона. Я съел важнейшие оперативные сводки своей дивизии. Меня, - говорю, - расстрелять за это мало.

Ну, я, понимаете, все ему рассказал.

– А теперь, - говорю, - оставь меня, за ради бога... Беги, пока жив.

А он - вы подумайте!
– ничего мне на это не сказал, а берет меня прямо в охапку, кладет меня, как мешок, на плечо и шагает со мной в кусты.

А потом из оврага вон. А потом через кочки-пенечки бегом, понимаете, как припустил... Даже ужас! Лошади, понимаете, так не бегают.

Я говорю:

– Зыков! Тебе тяжело, наверно?

– Невидаль, - хрипит.
– Я, - говорит, - и не с таким бегал.

Я говорю:

– Ты отдохни...

Мне, понимаете, все-таки неудобно как-то на человеке ехать.

– Ты отдохни, - говорю, - а потом опять поедем.

– Не гуди, - отвечает.
– До леска вон того добежим, а там посмотрим.

А лесок, я гляжу, не близко. До леска того, понимаете, версты две.

Ну, мы так хорошо с ним скакали, что минут через десять были уже в лесу.

– Тпру!
– говорю.
– Приехали.

Зыков меня опускает на землю, и я - вы представьте себе!
– спокойно встаю на ноги.

Вот ведь чудо какое!

А это, вы знаете, пока я на Зыкове через поле скакал, у меня в животе все помаленьку умялось. И стало как будто полегче. Как будто не так чересчур больно.

– Ну, что ж, - говорю, - давай побежим дальше!

А Зыков говорит:

– Нет. Погоди... Не могу.

– А что?
– говорю.
– Почему не можешь?

– А я, - говорит, - все-таки не лошадь! Я не могу без отдыха.

Вижу - действительно: вспотел парень.

Ну, мы тут сели с ним под высоким деревом: я растянулся в траве, а Зыков достал кисет и стал закуривать трубочку.