Шрифт:
– Позволь, позволь, - опять сказал одноглазый.
– Какие же у тебя, суслик, могут быть доходы? Ты что - работаешь? Учишься?
– Да. Учусь.
– Стипендию получаешь?
– Нет.
– Так откуда же у тебя деньги?
– У отца небось украл, - сказал кто-то за Володькиной спиной.
Володька резко повернулся, и от возмущения даже голос у него охрип.
– Да? Украл? Ох, вы!.. Подите спросите... Если хотите знать, он мне сам намеднись полсотни подарил.
– Да ну? Это с какой же это стати он полсотнями-то бросается?
– Бывает, братцы, бывает, - сказал, улыбаясь, усатый старик.
– Бывает, что отцы ребят балуют. Ну, мало ли... Пятерку парень со школы принес - вот и получай награду. Верно ведь?
– обратился он к Володьке.
– "Пятерку"!
– презрительно поморщился Володька.
– Если отцу за каждую пятерку платить, так у него небось и денег не хватит.
– А ты что же, значит, - прямо шестерками получаешь?
– Не получал, а может, еще и получу.
И чувствуя, что нелегкая уже понесла его и что остановиться нет уже никакой возможности, он стал врать, - какой он замечательный ученик и как его все любят и уважают - и в колхозе, и в школе, и в пионерском отряде. Вот задали им, например, на днях восемь задачек. Другие ребята и восьми не могут сделать, а он, Володька, посидел, подумал и вместо восьми двадцать восемь решил! Учительница даже специально ходила в РОНО, чтобы позволили ему вместо пятерки шестерку поставить, да там не позволили: говорят, что надо в Москву писать, самому министру.
– Ох-хо-хо!
– загремело под толевым навесом.
– Это кто же такой? Ты чей будешь, парень?
– Да это ж Чубатый, - раздался из темноты молодой насмешливый голос. Наш, федосьинский бывший... А ну, Чубатый, давай поври там еще чего-нибудь.
– А ну его, болтуна, - перебил одноглазый парень и опять заговорил: о том, что у них в артели строится гидростанция, что к Новому году в домах будет свет, а на будущий год, может, и своя мельница и маслобойня заработают... Володька попробовал слушать, но язык у него чесался, ему хотелось не слушать, а говорить самому. И он стал вполголоса рассказывать усатому старику, который один еще продолжал слушать его, какое он, Володька, нашел выгодное и полезное дело: собирает старые кости и сдает их в утильсырье...
– Да, это дело доброе, - согласился старик.
– Это ведь и государству польза. И много уже собрал?
Володька сказал, что пока еще не так много, десять пудов только. Но и то ведь неплохо: девяносто восемь рублей заплатили.
– Ну?
– удивился старик.
– Чего же так дорого?
– А у меня потому что кость особенная.
– Какая же она может быть особенная?
– Хэ!
– усмехнулся Володька.
– А вот вы приходите ко мне - сами увидите...
Во дворе уже темнело. Дождь не переставая стучал по толевой крыше, но людей под навесом становилось все меньше и меньше: то одного, то другого подводчика вызывали на мельницу. Наконец Володька остался вдвоем с усатым стариком. Старик разложил на коленях ситцевый в черную крапинку платок, достал из-за пазухи большой рыжий огурец, краюху домашнего деревенского хлеба и головку чесноку, перекрестился и стал ужинать. Отворачиваясь, чтобы не слышать раздражающего запаха чеснока и не глядеть на соблазнительную краюху, Володька продолжал болтать всякий вздор, а сам против воли косился на хлеб и на огурец и с сожалением думал, что напрасно он сказал давеча про шоколад. Теперь неудобно огурца попросить. А старик бы дал, он добрый...
– В воскресенье батька мой в Рязань ездил, - лениво хвалился Володька, глотая слюну и чувствуя во рту противный, кислый вкус горелой ржаной корки.
– В Рязань, я говорю, батька мой ездил. Я ему денег дал... Он себе шляпу купил, а мне - фотоаппарат и когти железные...
Старик слушал Володьку молча, похрупывая огурцом и глядя куда-то в сторону. Но тут он перестал жевать, нахмурился и посмотрел на мальчика.
– Какие когти?
– сказал он.
– Ну, какие... Обыкновенные. Железные. Знаете, на которых монтеры на столбы лазают?
– Ну, знаю. Монтеры лазают. А тебе они зачем?
– Как зачем? Ну, мало ли... Белок можно ловить.
И, перебивая самого себя, Володька стал рассказывать, какой он замечательный охотник, какую великолепную лисицу он подстрелил нынче осенью и какое удивительное, трехствольное ружье видел он у своего дяди-генерала в Москве.
Старик доел огурец, остатки хлеба и сала завернул в платок, спрятал узелок за пазуху и поднялся.
– Н-да, - сказал он.
– Ружье, говоришь? Трехствольное? У генерала? Ну, ты меня извиняй. Я пойду. Лошадь надо пойти посмотреть.
И, не дослушав Володьку, он вышел из-под навеса. Володька посмотрел ему вслед, прилег на оставленный кем-то мучной мешок и только хотел обидеться и подумать, какой он несчастный и одинокий человек, как вдруг старик снова заглянул под навес.
– Эх, парень, парень, - сказал он, покачав головой.
– Пустой ты человек, вот что я тебе скажу...
Володька привстал на коленки и с испугом смотрел на старика: чего это с ним?
– Пустая ты, я говорю, личность, - повторил старик.
– Балаболка ты. В голове у тебя... знаешь...
И старый колхозник вздохнул и посмотрел на мальчика с таким видом, словно хотел сказать: и черт не разберет, братец, что у тебя в голове.
– А ну, дай мешок, - сказал он.
– Пойду лошадь кормить.
И, выдернув из-под Володьки мешок, старик ушел.
На улице уже совсем стемнело, когда Володька вышел с мельничного двора.
Поеживаясь, дошел он до запруды и посвистел. Никто не откликнулся. Даже собака убежала.
"Пойду домой, - решил Володька.
– Шут с ним, пускай убивают".